— Какие просьбы будут к немецким органам власти? — спросил он, затянувшись дымом.
Толпа хмуро молчала. Левое крыло пришло в движение.
— Я прошу себе Данелевщину,— сказал один из наследников Горонецких, снимая очки и засовывая их в карман.
— Нет, я беру Данелевщину, а тебе принадлежит буерак,— выкрикнул другой, не снимая очков, и вышел вперед, оттеснив брата (они все делали друг другу наперекор: если один отращивал бороду, то другой брил ее).
— Придется вам, отче, податься в Ступкинский приход,— смиренно сказал поп в длинной хламиде, выкрашенной ученическими чернилами.
— А дули в зубы не хочешь?
— А мне кабы дали мою отчину, я ничего больше и не хотел бы,— подпрыгивал петушком Онька.— Кавунов было б, что навозу.
— Тебе отчины захотелось? — тряс возле него лоскутьями растерзанных пяти пар штанов «собственник-хлебороб».— А чей сын в Красной Армии командует?
— Я его туда кнутом не загонял,— ощетинился Онька, отпихивая хлебороба.
— Бей краснопузого! — закричали раскулаченные и схватили Оньку за полы.
Он оставил у них в руках свитку, выскочил из толпы.
— А что, разве я не имею права? — кричал он оттуда, размахивая руками.
Раскулаченные поперли на него целой оравой, засучивая на ходу рукава.
— Руих, швайн! [9] — крикнул комендант.— Чего они хотят? — спросил он у переводчика.
Тот пожал плечами. Он не настолько хорошо знал язык, чтобы из отдельных выкриков понять, что происходит и чего хотят эти дикари. Он закричал, что если сейчас же не будет установлен порядок, то господин комендант прикажет своим солдатам отлупить всех резиновыми дубинками. Эти слова отрезвляюще подействовали на левое крыло, оно тотчас утихомирилось и подалось немного назад.
Переводчик добавил:
— Становитесь в очередь и подходите к господину коменданту по одному.
Левое крыло снова оживилось. Желающие подойти к коменданту толкали друг друга и гомозились, как овцы в загоне.
— А что, разве я не имею права? — кричал уже где-то среди них Онька.
Два солдата, взяв в руки резиновые дубинки, стали по обе стороны ломаной очереди и принялись ровнять ее в линеечку.
Начали по одному подходить к коменданту, который сидел на стуле и курил.
Первыми подошли наследники Горонецких. Они тупо уставились на коменданта.
— Вас воллен зи? Ферфлюхте идиотен! [10] — закричал, багровея, комендант.
— Кабы нам земля…
— Вас? [11]
Переводчик понял одно слово «земля» и перевел коменданту.
— Гут,— сказал комендант и сделал рукой знак, чтобы они отошли в сторону.
Наследники поклонились и направились налево. Краги на их ногах поблескивали, как рыжие бока сытой кобылы. Оба вертели в руках резные палки с таким видом, словно их уже выбрали в рейхскомиссариат. Их охватило чувство смирения:
— Я уступаю тебе Данелевщину, а сам беру буерак.
— Ты хочешь, чтобы за болото я тебе отдал лес, за который в Бельгии будут платить миллионы?
— Ладно, тогда бросим жребий.
— А если докопаются, что мы не прямые наследники?
— Мы сбежим раньше, чем они разузнают.— Видя, что к ним направляется немецкий солдат и мерит их подозрительным взглядом, он замолчал.
За наследниками Горонецких подошло духовенство.
— Я хочу в Ступки,— сказал поп в фиолетовой хламиде, перекрестился и трижды поклонился коменданту.
— Он не знает ни одного пункта главы от Матфея,— закричал поп в женской кофте.— Он пропил церковное паникадило. Не давайте ему Ступкинского прихода.
За попами выступили оборванный лупоглазый старик и пришлый грек с крепкими, как кукурузные зерна, зубами. Старик просил разрешения на открытие мастерской по изготовлению пуговиц, грек — на проповедование черной магии. Потом подошел длинный, как жердь, землемер со старой астролябией в руках и попросил, чтобы ему доверили делить землю. Раскулаченные матерились и требовали, чтобы им возвратили хаты. Затем робко приблизился крестьянин-единоличник и тоже стал клянчить землю. Его толкнули к остальным просителям. Последним появился Онька и, сняв шапку, заморгал ресницами:
— Мне бы отчину. Кавуны там, как…
Ему не дали договорить, турнули к раскулаченным. Те схватили его за шиворот, он вырвался и с криком: «А разве я не имею права?» — скрылся в толпе.