Я вернулся на берег. Спустя какое-то время туман, такой же плотный и неестественный, как и при его появлении, начал рассеиваться, таять, ветер растаскивал его по округе. Вечер снова стал обычным осенним вечером.
Почти.
Туман рассеялся, оставив после себя мокрую траву и ощущение промозглой чистоты.
Но в моей голове туман, наоборот, сгущался. С каждой новой информацией, с каждой встречей, клубок тайн этого места становился всё плотнее. Кикимора. Домовой. Сектанты. Колдун-камень. Пропавшие люди. Слишком много для одного умирающего посёлка.
Чтобы не сойти с ума от мыслей, я решил заняться физическим трудом. Новое тело моё, именуемое Вадимом Купаловым было молодым и сильным, оно требовало движения, а моя древняя сущность нуждалась в чём-то простом и понятном, чтобы заземлиться, чтобы не раствориться в этом вязком болоте загадок.
Перед домом был огородик, заросший вьюном и низкорослой травой. Заборчик — штакетник был по границе этого переднего огородика.
Около самого дома небольшое пространство условного двора, всё ещё захламлённое, потом шёл основной огород, на котором сорняк вымахал двухметровым, как долбанные джунгли.
Двор и огород были живым памятником запустению.
Я заглянул в покосившийся сарай, пахнущий прелым сеном и мышиным помётом. В углу, среди ржавого хлама, отыскал кое-что подходящее.
Старая конная борона. Зубья её затупились и покрылись ржавчиной, но конструкция неубиваемая по прочности и готовая в работу хоть сейчас.
Коня, разумеется, не было. Да он и не нужен.
Я нашёл в сарае несколько мотков толстых тканных ремней, продел их в оглобли, сделал импровизированную упряжь и накинул её себе на плечи. Холодное дерево приятно давило на кожу сквозь куртку.
Я упёрся ногами в землю, напряг мышцы и потянул. Борона с шуршанием и скрежетом сдвинулась с места.
Выражение «на тебе пахать можно» заиграло новыми красками.
Я двинулся. Как вол, как бурлак, как безымянный конь, я тащил за собой эту ржавую железяку. Её зубья вгрызались в слежавшуюся, заросшую бурьяном землю, выворачивая на свет бледные корни сорняков и жирных дождевых червей. Это была тяжёлая, тупая, монотонная работа. И она была прекрасна. Я чувствовал, как напрягается каждый мускул, как пот стекает по спине. Я был не духом воды, не древним существом. Я был просто хозяином, который пашет свой огород. И в этой простоте было спасение. Каждый шаг, каждый вырванный с корнем сорняк был маленькой победой над хаосом и запустением.
Вспахав весь передний огород, я отцепил борону, взялся за мотыгу, слегка наточил её точилкой для косы и прошёлся, вырубая особо упорные сорняки, которые не смогла вывернуть борона.
Вообще это не столь важно, сейчас же осень, просто надо придать участку ухоженный вид и побороть запустение.
По границам огорода нахально торчал тот сорняк, с которым борона заведомо бы не справилась. То же самое оставалось с громадиной заднего огорода, он оставался нетронутым.
Ладно, придумаю что-то и с ним.
Следующими на очереди были деревья. Старые яблони, росшие в саду, были запущены донельзя. Три четверти ветвей умерли и высохли. Сухие, больные ветви переплелись в уродливый клубок, закрывая свет молодым побегам. Я нашёл в том же сарае пилу. Полотно было ржавым, но заточка вполне приличная.
Вжик-вжик… Вжик-вжик… Пила пела свою заунывную песню, вгрызаясь в сухое дерево. Опилки, пахнущие горько и терпко, сыпались мне на ноги. Одна мёртвая ветка упала на землю, потом вторая, третья.
Кроны деревьев становились реже, в них появлялся воздух, свет. Я работал, полностью погрузившись в процесс, и почти не заметил, как за моей спиной кто-то появился.
Ощущение чужого взгляда пришло внезапно. Тяжёлое, пристальное, оно заставило меня остановиться и обернуться.
У забора, прислонившись к столбу, стоял дядя Толя. Местный вестник, который сообщил нам о «перестрелке» и мой трансфер в первый рабочий день. Он стоял совершенно неподвижно, и я не слышал, как он подошёл.
— Дядя Толя, ты как старый индеец, подкрадываешься незаметно! — эмоционально выдохнул я. — Ну, здравствуй.
— И тебе не хворать, почтальон, — просипел он. — Я вот пришёл проверить, не сбежал ли ты по результатам своего первого рабочего дня. А ты, гляжу, корни пускаешь. В прямом и переносном смысле.
Он кивнул на спиленные ветки.
— Кстати, — продолжил Дядя Толя. — А ты не знаешь, кто это парней наших, молодых да румяных, что на Желанной вечно торчат, так отделал? Говорят, они все в синяках, злые как черти, но молчат, как партизаны на допросе.