Пока «Шэннон» пробирался через извилистый фарватер Джек продолжал комментировать продвижение корабля, а Стивен в это время, задавался вопросом: «Что я скажу ему?». Физически Джек шел на поправку, но Стивен не хотел, чтобы какие-то ненужные волнения препятствовали этому, кроме того, мешала глубоко укоренившаяся привычка к скрытности и неуверенность относительно действий Дюбрея. Как понять, является ли француз чем-то большим, чем просто пешкой, которую Джонсон использует в своих собственных интересах? Что касается Джонсона, то доктор был уверен, что способен справиться с ним, хотя, без сомнения, тот очень опасен. Дюбрей же совсем другое дело, и он очень, очень сильно пострадал от действий самого Стивена.
К тому времени, когда фрегат вошел в зону досягаемости американских батарей, Стивен все еще не определился с решением.
— Он лег в дрейф, — сказал Джек. — Так и есть. И сам Филип Брок на топе мачты с подзорной трубой, разглядывает «Чезапик». Этим утром я был почти уверен, что это он и теперь, когда солнце на западе, я уверен абсолютно. Хочешь взглянуть?
Стивен навел подзорную трубу, нашел отдаленную фигуру и сказал:
— Ничего не могу сказать. Но, возможно, ты знаешь его так хорошо, что сможешь узнать на большом расстоянии?
— Конечно, могу, — сказал Джек. — Я знаю Филипа Брока с детства, лет двадцать и даже больше. Я, должно быть, рассказывал тебе о нем неоднократно?
— Никогда, — сказал Стивен. — И я никогда его не встречал. Полагаю, это неплохой моряк?
— О да, отличный. Подумать только, я никогда не рассказывал тебе о нем за эти годы! Бог мой!
— Прошу, расскажи о нем теперь, ведь до ужина еще целый час. — Стивен совсем не горел желанием что-либо узнать о Филипе Броке, но ему хотелось слышать на заднем фоне приятный голос Джека, пока сам он будет обдумывать ситуацию в ожидании внезапного озарения, которое подскажет, что же делать.
— Ну что ж, — сказал Джек, — Мы с Филипом Броком что-то вроде кузенов, и когда моя мать умерла, я был сослан на некоторое время в Брок-холл, прекрасное старинное местечко в Саффолке. Их земля спускается к устью Оруэлла, прежде чем тот впадает в с Стаур около Харвича. Филип и я проводили в грязи часы, наблюдая как корабли поднимаются к Ипсвичу или спускаются по течению обратно. Множество посудин из восточной части Англии, которые, как ты знаешь, удивительно хорошо справляются с короткими галсами в хитром фарватере, угольщики, баржи из Лондона, голландцы с той стороны Пролива со своими швертами и толстыми задницами, рыболовецкие доггеры, скуты и сельдяной флот. Мы страстно желали сбежать в море, и однажды даже попытались, но старый мистер Брок догнал нас на догкарте,[41] схватил и сек до тех пор, пока мы не заскулили как щенки — он был довольно строг.
Но, тем не менее, у нас имелась старая плоскодонка с рейковым парусом — нам едва хватало сил поднять его — то была самая неуклюжая скотина, которая когда-либо плавала, к тому же легко опрокидывалась, при всей своей жуткой массе. Я спасал Филипу жизнь по три-четыре раза в день, и однажды сказал, что он должен давать мне по полпенса за каждый раз. Но он отказался, заявив, что поскольку я умею плавать, а он нет, то вытаскивать его моя обязанность как христианина и как кузена, тем более, что я уже и так намок. Но добавил-таки, что будет за меня молиться. О, это были счастливые дни, тебе бы они тоже понравились: там, в грязи, обитала куча всяких длинноногих птиц, мы называли их туки, были еще выпи, кричащие где-то далеко в тростнике, и — черт знает как их звать — большие белые птицы с клювами странной формы, розовые цапли и другие виды, чьи клювы вывернуты вверх, еще на берегу было сухое место переполненное турухтанами, сражающимися с друг другом или токующими, распуская перья на шее как лиселя.
А еще мы привыкли корзинами собирать яйца зуйков. Бог весть, сколько это продолжалось, но это походило на маленькую вечность, и всегда было лето. Но потом Филип отправился в школу, а я ушел в море. Мы писали друг другу три или четыре раза, что немало для подростков, но я не мастак сочинять, сам знаешь, и мы потеряли связь друг с другом до тех пор, пока я не вернулся из Вест-Индии на «Андромеде», которая раскассировала экипаж. Тогда-то я и узнал, что он, хотя и был способным учеником, устал от школы и убедил родителей послать его в морскую Академию в Портсмуте. Вообще-то мне не хотелось, чтобы меня застали в компании с «академиком».
— Неужели они были настолько порочны?
— О, осмелюсь сказать, что в свои двенадцать-тринадцать лет они были настолько порочными, насколько позволяли их средства, но дело не в том: их уровень знаний был очень низок. Мы смотрели на них как на жалкое сборище подлых выскочек и увальней, изучающих судовождение и артиллерийское дело по книжкам и, при этом, претендующих быть на одном уровне с нами, постигшими это в море. Однако, мы были кузенами, и я взял его в «Синие столбы» и угостил приличным обедом: у меня звенело семь гиней призовых в кармане, а у него — ни гроша: старый мистер Брок был щедр в больших делах, но дрожал над каждым полупенсом. И мы ходили в театр, на спектакль «Спасенная Венеция»,[42] и на уличное представление, где можно было увидеть гадюку Клеопатры, блох, которые тащили карету, а еще за два пенса — настоящую живую Венеру, без всего. Я предложил, ему поразвлечься, но он уперся: нет, говорит, это безнравственно.
Затем он плавал на «Бульдоге» с капитаном Хоупом: ему тогда было пятнадцать или шестнадцать, что очень много для первого выхода в море. Но ему повезло с капитаном — первоклассный моряком, друг Нельсона. За Хоупом он перешел на «Леклер», и я видел его на Средиземном море. Потом он последовал за ним на «Ромулус», и мы проплавали вместе некоторое время, когда я возвращался на нем домой. В навигации я тогда в ему в подметки не годился, у меня она всегда была эмпирической, лишь намного позднее я полюбил конические секции и разобрался в теории. Его способности по этой части меня не удивляли, поскольку он всегда преуспевал в математике, так же как и в латыни, но я был поражен, обнаружив, насколько он продвинулся в судовождении. Мы сдали экзамены на лейтенанта примерно в одно время, но я не видел его до Сент-Винсента. Он тогда служил третьим лейтенантом на «Саутгемптоне» и мы помахали друг другу, когда корабли поравнялись во время формирования линии баталии.
После этого мы не виделись много лет, хотя, конечно, слышали друг о друге от общих знакомых. Большую часть службы он провел в Канале и в Немецком океане,[43] был произведен в коммандеры и получил назначение на старый гнилой «Шарк», несчастную улитку, годную только для конвойной службы. Его произвели в пост-капитаны задолго до меня — его отец большой друг Билли Питта, но даже при всем этом он не мог получить судно и годами сидел на берегу. Он написал мне очень приятное письмо после того, как мы захватили «Какафуэго» и сообщил, что муштрует крестьян. К этому времени он был уже женат, хотя, боюсь, не очень счастливо.
— Леди оказалась никуда не годной? Столько моряков берет в жены самых странных лахудр, даже шлюх.
— Нет, нет в этом смысле она оказалась абсолютно подходящей — настоящая леди, прекрасные связи, а также впечатляющее приданое — тысяч десять, я полагаю. Но у неё, бедолаги, были припадки. Хилая, всегда нуждающаяся в уходе, Но что хуже всего, вечно ноет, вечно жалеет себя. Я знал ее маленькой девочкой, и уже тогда она была беспомощной, задыхалась и закатывала глаза. Я боюсь, что это гнетет его. Уверен, ему было бы лучше с веселой, добродушной распутной девкой без гроша за душой, но женщина, которая относится к себе серьезно и не может смеяться — Боже, как это должно его угнетать! Уверен, это давило бы и на меня. Я побывал в Брок-холле вскоре после рождения их первенца и задавался вопросом, как он это выносит — но Филип справлялся, прямо как один из твоих древних стоиков или попрошаек около Монумента.[44] Впрочем, он сбежал в море так скоро, как только смог, сразу после мира, хотя и унаследовал к тому времени симпатичное имение с превосходной землей и лучшими в стране угодьями для охоты на куропаток. Адмиралтейство дало ему славный старый «Друид», отремонтированный, но текущий, тесный и настолько изношенный, что его пришлось укреплять повторно — елью. Но Боже, как он мог летать!