Война близилась. Большая война! Это ощущалось во всем. В середине месяца скирофорион[151] первый отряд спартиатов в составе десятитысячного эллинского войска отправился в Фессалию. Возглавлял его полемарх Евенет, сторонник решительных действий. Леонид лично проводил воинов до Истма и с неохотой вернулся в Спарту. Как бы он хотел в этот миг быть на месте Евенета. Однако у царя оставалось немало дел дома и ближайшие дни Леонид посвятил их разрешению.
О готовности воинов можно было более не беспокоиться. Пожалуй еще никогда Спарта не имела такого великолепного войска. Оставлял желать лучшего флот, но Лакедемон всегда был славен гоплитами, а не моряками.
Куда сильнее заботило Леонида настроение эллинских полисов, многие из которых еще не решили, чью сторону принять. Там, где это было возможно, герусия действовала уговорами; если они не помогали, спартанские феоры прибегали к угрозам, не останавливаясь и перед применением силы. В колеблющиеся городки Аркадии были введены эномотии спартиатов и граждане Фигелии, Клейтора и Мегалополя вдруг дружно высказали желание примкнуть к антимидийской коалиции.
Гораздо сложнее было договориться с Аргосом, самым сильным после Спарты пелопоннеским полисом. Потерпев поражение в недавней войне с лакедемонянами, аргосцы опасались, что в случае победы эллинов над мидийским войском, их город попадет в полную зависимость от своего сильного соседа, как это когда-то случилось с Мессенией. Напротив, в случае поражения спартиатов аргосские мужи рассчитывали занять главенствующее положение на полуострове.
Сама по себе поддержка Аргоса была не столь важна. Флот аргосцев был невелик — войско неопытно и плохо обучено. Однако в случае проникновения мидян за Истм позиция Аргоса могла стать решающим фактором. Ведь выступи они в этот момент на стороне варваров, и спартанское войско окажется в очень тяжелом положении. Кроме того, мидяне вполне могли использовать Арголиду в качестве плацдарма для высадки десанта. В этом случае укрепления на Истме становились совершенно бесполезными. Потому Леонид решил лично заняться разрешением этой проблемы.
Все предыдущие переговоры с Аргосом заканчивались безрезультатно. Аргосцы увиливали от прямого ответа и выдвигали заведомо неприемлемые требования. Они лишь утомили спартанских феоров своим многословием. Леонид не стал тратить время на долгие разговоры. Прибыв на заседание городского совета, он извлек из ножек ксифос, продемонстрировал его мгновенно потускневшим аргосцам, а затем с хрустом переломил клинок надвое, присовокупив, что то же будет с Аргосом, если его граждане вздумают принять сторону мидян. После этого царь отбыл, совершенно уверенный в том, что отныне заносчивые аргосцы будут вести себя ниже травы.
Головной болью пелопоннесцев была оборона побережья. Дорийские полисы были в состоянии сообща выставить эскадру в сто триер. Этого было вполне достаточно, чтобы прикрыть наиболее уязвимые места, но Леонид настоял, чтобы пелопоннеские корабли вместе с эскадрами Афин, Мегары и Эгины отправились к побережью Магнесии и искали случая для сражения с варварами. Теперь, если вдруг случится, что морской бой будет несчастлив для эллинов, Пелопоннес оставался без прикрытия с моря, и ничто не могло помешать мидянам высадить свое войско где-нибудь в Мессении. Герусии стало известно, что неподалеку от Пилоса бросила якоря эскадра керкирян — шестьдесят новеньких, отлично снаряженных триер. Керкиряне выжидали, намереваясь примкнуть к эллинам, если вдруг случится так, что те будут одерживать верх, или к мидянам, когда станет очевидно, что победа на их стороне. Так повелел городской совет Керкиры. Однако Леонид имел в своем распоряжении доводы более убедительные, нежели приказы керкирских архонтов. Он посетил наварха эскадры Рестия. Их беседа была недолгой, после чего договаривающиеся стороны расстались весьма довольные друг другом. Леонид вернулся на берег без амфоры, доверху набитой серебром, зато с клятвенным обещанием керкирского адмирала, что его флот не позволит мидянам обогнуть мыс Иойнарон. Это была удачная сделка.
Теперь царь мог со спокойной душой собираться в поход.
Что берет с собой спартиат, идущий на войну? Конечно крепкий меч, закаленный в трех водах И оливковом масле. Копье с древком из кизилового дерева, столь прочным, что его почти невозможно перерубить клинком, и несущим смерть острием. Большой овальный щит из дубовых досок, покрытых слоем бронзы. Металл отразит вражеские меч и копье, дерево перехватит стрелу. Еще — панцирь из бронзовых пластин, покрытый чеканным рисунком. Его спартиат оденет перед боем, а живот и бедра прикроет поясом, к которому крепятся металлические полосы, не мешающие бегу. Ноги защитят поножи, голову — гребнястый шлем с личиной. Спартиат возьмет с собой хитон — алый, как кровь, пожалуй, даже алее крови, потому что она незаметна на плотной ворсистой ткани. Враги увидят кровь, лишь когда она пропитает полу и начнет капать на ноги и изрытую землю. И это будет означать, что спартиат умер. Кроме того, лакедемонянин обязан иметь при себе хеник[152] крупы и хеник муки, пять мин соленого мяса, хус[153] доброго вина, соль и котелок для приготовления пищи. Царь вправе взять вдвое больше, но по традиции берет как остальные. Из личных вещей — лишь гребень и немного оливкового масла для волос. Вот и все.
Леонид сложил необходимое снаряжение в одну кучу и опустился на скамью. На душе было тяжело. Все же он успел привыкнуть к этому дому, к городу, даже к жене, которую не любил и которая подарила ему сына.
Он взглянул на Горго, безмолвно следящую за приготовлениями мужа. Она была крупна телом, как и прочие спартиатки, и некрасива. А ему всегда нравились хрупкие и обязательно хорошенькие. А она любила его. Любила… А за что, если спросить? Наверно она и не ответит. Должна любить и потому любила.
Уже стемнело. На столе потрескивала одинокая свеча, раскрашивая стены колеблющимися тенями. Горго ждала, что скажет ей супруг. Но что он мог ей сказать?
То, что не любит ее? Так она знала это.