Выбрать главу
Nirgends gewährt man, wie hier, vor den ersten Küssen die letzten. Es gilt, mit dem Nachklang im Mund weiterzugehn und zu schweigen. Wo der Kranich im Schilf der flachen Gewässer seinen Bogen vollendet, tönender als die Welle, schlägt ihm die Stunde im Rohr.
Asiens Atem ist jenseits.
Rhythmischer Aufgang von Saaten, reifer Kulturen Ernten vorm Untergang, sind sie verbrieft, so weiß ichs dem Wind noch zu sagen. Hinter der Böschung trübt weicheres Wasser das Aug, und es will mich noch anfallen trunkenes Limesgefuhl; unter den Pappeln an Römerstein grab ich nach dem Schauplatz vielvölkriger Trauer, nach dem Lächeln Ja und dem Lächeln Nein.
Alles Leben ist abgewandert in Baukästen, neue Not mildert man sanitär, in den Alleen blüht die Kastanie duftlos, Kerzenrauch kostet die Luft nicht wieder, über der Brüstung im Park weht so einsam das Haar, im Wasser sinken die Bälle, vorbei an der Kinderhand bis auf den Grund, und es begegnet das tote Auge dem blauen, das es einst war.
Wunder des Unglaubens sind ohne Zahl. Besteht ein Herz darauf, ein Herz zu sein? Träum, daß du rein bist, heb die Hand zum Schwur, träum dein Geschlecht, das dich besiegt, träum und wehr dennoch mystischer Abkehr im Protest. Mit einer andern Hand gelingen Zahlen und Analysen, die dich entzaubern. Was dich trennt, bist du. Verström, komm wissend wieder, in neuer Abschiedsgestalt.
Dem Orkan voraus fliegt die Sonne nach Westen, zweitausend Jahre sind um, und uns wird nichts bleiben. Es hebt der Wind Barockgirlanden auf, es fällt von den Stiegen das Puttengesicht, es stürzen Basteien in dämmernde Höfe, von den Kommoden die Masken und Kränze…
Nur auf dem Platz im Mittagslicht, mit der Kette am Säulenfuß und dem vergänglichsten Augenblick geneigt und der Schönheit verfallen, sag ich mich los von der Zeit, ein Geist unter Geistern, die kommen.
Maria am Gestade — Das Schiff ist leer, der Stein ist blind, gerettet ist keiner, getroffen sind viele, das öl will nicht brennen, wir haben alle davon getrunken — wo bleibt dein ewiges Licht?
So sind auch die Fische tot und treiben den schwarzen Meeren zu, die uns erwarten. Wir aber mündeten längst, vom Sog anderer Ströme ergriffen, wo die Welt ausblieb und wenig Heiterkeit war. Die Türme der Ebene rühmen uns nach, daß wir willenlos kamen und auf den Stufen der Schwermut fielen und tiefer fielen, mit dem scharfen Gehör für den Fall.

ОКРЕСТНОСТИ ВЕНЫ{6}[22]

Духи равнины, духи взыгравшей реки, предвестники гибели нашей, прочь от ворот городских! В путь захватите и пенный излишек вина, что стекает с оббитых краев, — пусть в русло вольется, раз ищет исхода, — и распахните просторы!
Там коченеет дерева сгиб обнаженный, колесо завертелось, из буровых скважин бьет фонтаном весна, лес статуй теснит зелени первый набросок, не дремлет радужный масляный глаз у истоков страны.
Что из того? Танцевальная музыка смолкла. После паузы: диссонансы слышнее, мелодия стерта. (И дыхание ее уже щек моих не овевает!) Замирает вращенье. Сквозь пыль и обрывки туч волочит за собою «чертово колесо», плащ, укрывший нашу любовь.
Нигде не познаешь, как здесь, в поцелуе первом — прощальный. Отблеск храня на губах, дальше иди и молчи. Где журавль в камыше мелководья свой круг завершает, там и бьет его час, заглушая шум волн.
А на том берегу дыхание Азии.
Дружные ритмы всходов. Пусть для зрелой культуры жатва перед гибелью — вечный закон, я успею шепнуть еще ветру: там за откосом влага иная взор затуманит, у римского вала мною вновь овладеет пьянящее чувство…
Под тополями у межевого древнего камня веду я раскопки: арену скорби народов, улыбку «Да» и улыбку «Нет» здесь ищу я.
Жизнь отхлынула в ящик с конструктором детским, боль смягчают теперь препараты, в аллеях расцветают каштаны, но ароматом свечей не напоен уже воздух, над парапетом в парке ветер волосы треплет, и одиночеством веет, мяч, скользнув мимо детских рук, падает в воду, на дно, и безжизненный взгляд встречается с тем голубым, каким он сам был когда-то.
Чудесам безверия несть числа. Сердце уверено ль в том, что оно еще сердце? Пусть снится тебе твоя чистота, подними руку в клятве, пусть снится, что зов природы тебя побеждает, и все же протест окажи ее таинственной силе. Другой рукой удается складывать числа, а также анализировать факты, которые нас расколдуют. Кто тебя разлучает с тобой? Только ты. Расплывись, в образе новом явись, все познав, чтоб проститься навеки.
Перегнав ураган, солнце мчится на запад. Двадцать столетий прошло, а нам ничего не осталось. Ветер срывает гирлянды барокко, ангелочек падает вниз на ступени, рушатся стены, едва лишь забрезжит рассвет, со шкафов осыпаются маски с венками.
Только на площади — в свете полудня, — с цепью тяжелой у основанья колонны, остановивши мгновенье, предавшись его созерцанию, в плену красоты, отрекусь я от времени, дух среди духов грядущих.
«Мария ам Гештаде», храм твой пуст, камень нем, спасенных нет, погибших не счесть. Лампадное масло шипит, мы все его пригубили — где же твой вечный свет?
Вот и уснувшую рыбу выносит теченьем к черным морям, которые нас заждались. Но мы так давно уже влились в иные потоки, водоворотом подхвачены бурным, там, где наш мир, ясный и яркий, остался навек за пределом. Башни равнины нас прославляют за то, что не волей своей мы явились и, по уступам отчаянья падая глубже и глубже, пристальным слухом внимали паденью.

EIN MONOLOG DES FÜRSTEN MYSCHKIN

Zu der Balettpantomime "Der Idiot"
вернуться

22

Перевод А. Исаевой.