— Мы защитим свою землю, не тревожься, Ренцо, — ответил Войку.
— Берегите ее, Войко, — все слабее шевелились губы умирающего. Ты знаешь, о чем я мечтал? — приподнялся он вдруг в последнем приливе сил. — Я хотел поселиться рядом с вами в вашем городе, рядом с тобой и синьорой Роксаной. Стать снова кормчим, водить из вашей гавани корабли палатина Штефана, моей республики. И каждый раз возвращаться туда, где вы живете. Ты был мне добрым другом, Войко, ты умный, и не оскорбишься тем, не обидишься на меня: я любил Роксану, в великой тайне от нее и от всех. Ты не обидишься, услышав это, друг?
Войку хотел успокоить уходящего товарища. Но Ренцо не мог уже его услышать; осталось лишь закрыть бывшему кормчему «Зубейды» затуманившиеся глаза.
«Были бы сегодня с нами, — горестно думал Чербул, — славные парни, которых мы потеряли на „Зубейде“, когда сбрасывали охрану в море и во время бури… И мой дядя Влайку с его витязями, которые полегли в Каффе… И те три сотни наших войников, с которыми мы захватили Мангуп, — не так легко отогнали бы нас бесермены от частокола!»
Войку не понимал еще в тот час, что ни один из тех, кто пал с оружием в руках, отбивая великое наступление Порты на Молдову и сопредельные с нею земли, не отдал своей жизни напрасно, даже если не успел уложить ни единого османа. Сам он, впрочем, срубил их немало, в этот день — особенно. Сколько? Чербул этого не знал; обычай других удачливых воинов — считать убитых ими врагов — ему претил. И уж просто ему везло, что тайное желание Юнис-бека в том бою не сбылось: не довелось увидеть Чербулу, как рубит Юнис его товарищей, как рвется в слепой отваге к тому месту, где сражается под знаменем с головой зубра его государь и князь. Что подумал бы в ту минуту молдавский витязь, как вспомнилось бы ему то болото близ Васлуя, из которого он, в порыве благородства и человеколюбия, вытащил гибнущего сына Иса-бека?
Иса-бек, возле которого в это время хлопотали лучшие хакимы султана, пытался приподняться: к нему, сойдя с коня, подошел сам повелитель правоверных.
— Лежи, мой славный спаситель, лежи спокойно, — милостиво наклонился к нему Мухаммед. — Завтра кяфиры во всем мире, узнав о твоем подвиге, начнут тебя проклинать, но аллах великий обрушит их проклятья на их нечистые головы, — сказал султан с усмешкой.
— Аллах лишил меня великого счастья, о царь мира, — молвил старый бек. — Счастья стать жертвой за тебя.
— Эти люди, лала[90] Иса, — Мухаммед махнул в сторону лекарей, согнувшихся в земном поклоне, — поклялись что скоро ты будешь скакать на коне и громить врагов ислама, как громишь их уже тридцать долгих лет. Скажи мне теперь, как тебя наградить?
— О великий царь, бремя твоих милостей и без того слишком велико для твоего ничтожного раба, — сказал старый воин, глядя, как к нему приближается и становится позади Мухаммеда второй из двух венценосцев, находившийся в этом войске, Лайота Басараб. — Об одном молю, о Вместилище справедливости, — возвысил он гордо, — не верь кара-ифлякам, не доверяй мунтянам!
Султан снисходительно усмехнулся; исчерна-смуглое лицо мунтянского князя не изменило цвета, не утратило выражения дружественного участия.
— Не обижай его высочества, мой славный лев, — сказал султан. — Ты увидишь еще, как верно и храбро будут служить твоему хану[91] мои мунтяне. Чего же ты просишь себе, мой лев? — с еле слышной ноткой рождающегося нетерпения спросил Мухаммед.
— Моего места — для сына, о царь, — ответил бек. — Моего места в бою.
— Будь спокоен, лала Иса. — Присев перед ним на корточки в знак особого благоволения, султан легко коснулся высокого лба придунайского бека. — Твой Юнис — в гуще боя и сражается так, что мы оба можем им гордиться.
— Дозволь молвить, великий князь, — сказал Лайота, как только они отъехали на прежнее место. — Твои воины в лагере бея Штефана, молдаванин вот-вот побежит. И постарается укрыться в лесах. Еще не поздно обойти молдаванина, о царь мира, перерезать ему дорогу. Мы нашли нового, надежного проводника, — настойчиво продолжал князь Басараб, заметив, с каким неудовольствием слушает его хозяин. — Прикажи его позвать!
— Я уже говорил, — коротко проронил султан.
— Не гневайся, великий падишах, — не отступался Лайота. — В тот раз речь шла о твоих османах. Теперь молю: пошли на это дело моих мунтян. Они докажут славному Иса-беку, как велика его ошибка.
— Разве что так… — неохотно кивнул Мухаммед; мунтяне все равно без пользы стояли в тылу его армии. Наконец, не мешало загладить обиду, нанесенную прямодушным дунайским беком союзнику и вассалу, который с его двенадцатью тысячами всадников был еще очень нужен.
Лайота подал знак; сойдя на приличном расстоянии с коней, двое витязей, до тех пор ожидавших за линией гвардейцев-алайджи, обнажив головы, приблизились и упали на колени, лицом в траву. Один, богато одетый на турецкий манер, был уже знакомый Мухаммеду молдавский боярин Гырбовэц. Второй носил скромное платье воина, потертый плащ; в руках он держал видавший виды гуджуман из грубой бараньей шерсти; но блеснувшая под недорогим нарядом кольчуга московской работы стоила, наверно, целого села.
— Кто ты и откуда? — спросил Мухаммед незнакомца.
— Боярин из этих мест Винтилэ, великий царь, — без робости, на сносном турецком языке ответил тот, поднимая лицо, обезображенное крест-накрест двумя глубокими шрамами.
— Лесные тропы знаешь? — продолжал спрашивать султан.
— Не одну, великий царь.
— Ведаешь, для чего зван?
— Ведаю, о великий! — снова земно поклонился боярин. — Его высокая милость князь-воевода Басараб сказал. Проклятый Штефан от нас не уйдет.
— За что ненавидишь своего бея? — Мухаммед пронзил изменника пристальным взглядом.
— Он казнил моего отца, великий царь. — В глазах боярина сверкнул мрачный огонь. — Поверил навету своего портаря — и казнил. Забрал у нас все имущество. Одно мне осталось — месть.
— Пусть к ней добавится вот это, — скупо усмехнулся султан, взяв из рук державшегося сзади гуляма тяжелый кесе с золотыми монетами и ловко бросил его к самым коленям боярина. Винтилэ не шелохнулся, угрюмо не поднимая глаз.
— Бери кошель, дурень, побереги наши головы, — в злом отчаянии прошептал Гырбовэц.
— Бери и благодари! — наехал на него с другой стороны Лайота.
— Да хранит тебя аллах, великий царь, на многая лета! — хмуро возгласил Винтилэ, завладев, наконец, кошельком. Кланяясь и пятясь, оба отступили к своим коням и ускакали туда, где ждали их выделенные для удара в спину Штефану и его войску конные мунтяне.
Алай-чауш, примчавшийся на сером коне, чьи копыта покраснели от человеческой крови, доложил падишаху, что пушки, поднятые наверх, готовы открыть огонь по последнему прибежищу ак-ифляков. Султан довольно кивнул.
— Пошли к этому безумцу своих людей, мой бей, — сказал он Лайоте. — Попробуй в последний раз уговорить этого упрямца.
И направил коня к месту боя, по теперь безопасному склону над окровавленной Белой долиной, через которую лишь недавно вел своих янычар.
Бояре-мунтяне, числом пятеро, открыто двинулись к возам, за которыми укрылись молдаване, подняв над головами руки в знак мира. Их встретили пули и стрелы, Оставив троих товарищей на месте, бояре Лайоты отступили за частокол, служивший теперь укрытием османам, откуда глядело уже два десятка подтянутых турками паранок и колонборн.
— Вы, сермяжники, голоштанники! — закричали бояре-мунтяне. — Сдавайтесь, да поскорее! Великий Мухаммед помилует вас, оденет, обует, накормит!
— Иуды! — отвечали им с этой стороны. — За сколько продали Христа? Не уйти вам от божьего гнева, гореть вам вечно в аду за предательство!
И пошла с обеих сторон ругань, какая не умещалась и на широких и крепких каламах, привычных к сквернословию времени, задубевших в долгих застольях монастырских летописцев.