Была ли альтернатива? Конечно, да: китайский путь рыночных реформ при сохранении политической диктатуры, цензуры, однопартийной системы. Но шестидесятник Горбачев с его идеалом «социализма с человеческим лицом» этот вариант отверг. Ценой стала гибель державы.
Книга российского политического философа и аналитика Бориса Межуева, вышедшая в 2013 г., посвящена перипетиям отечественной политики периода «инноваций и модернизации» 2008–2012 гг. По задумке либеральных политологов и экономистов, этот период должен был стать своеобразной «перестройкой № 2». Должен был – но не стал! Слишком хорошо выученным нашим обществом оказался урок первой перестройки, завершившейся «победой протестных сил и последующим крахом государства, обвалом экономики, явным ослаблением суверенитета страны и обнищанием значительной части населения». Такое фиаско сформировало у нас настоящий «исторический невроз», выражающийся в широко распространенных опасениях и «низов», и «верхов» насчет того, к чему может привести политическая модернизация и либерализация.
И наоборот, антипутинская оппозиция уроков перестройки не выучила: она не смогла толком объединиться, выдвинуть харизматического лидера, представить свои лозунги и требования в виде интересов большинства россиян. Даже по собственным декларациям участников движения «белоленточников» это было выступление «креативного класса», то есть меньшинства «лучших людей», страшно далеких от нужд и настроений общества в целом. А нравственной силы и статуса «образцового класса», которыми располагала советская интеллигенция, ее наследники – «приличные люди» нулевых годов – и подавно не имели. Таким образом, повторения перестройки не получилось. Тем интереснее разобраться, почему и как стала возможной та самая, первая перестройка 1985–1989 гг., которой и закончилось существование советского государства.
Провал перестройки, считает автор, не был предопределен, существовали и вполне жизнеспособные альтернативные пути. Вопреки повторяемой «прорабами перестройки» мантре «Иного не дано!» альтернатив было множество. Первая из них-путь Рыжкова – Лигачева, продолжающий линию Андропова: активизация борьбы с коррупцией, торговой мафией, чистка аппарата партии и силовых структур, кадровое обновление, ставка на модернизацию тяжелой промышленности. Альтернатива 2 – авторитарное рыночное реформаторство пиночетовского типа, этот путь проектировали «системные либералы», во времена перестройки находившиеся на вторых-третьих ролях и призванные к власти только Ельциным. Альтернатива 3-интеллигентская, олицетворяемая Раисой Горбачевой с ее Фондом культуры: вера в то, что социализм прекрасно может ужиться с «культурной автономией», свободой творчества и уважением к национальному наследию. Альтернатива 4 – молодежно-комсомольская, родом из 1960-х годов, со ставкой на «инициативу снизу», пафосным призывом к переменам и готовностью объединить все левые силы планеты вокруг горбачевского «нового мышления». Идеолог этой альтернативы – бывший «шелепинец», участник «прокитайского заговора» в советском руководстве эпохи раннего Брежнева, а затем ближайший горбачевский советник Александр Яковлев. Альтернатива 5, которую можно связать с именем Шеварднадзе, – это «ставка на новую разрядку с США и включение либерализировавшегося СССР в новый мировой порядок в качестве одного из двух главных его демиургов». Реальная перестройка оказалась ожесточенной борьбой этих альтернатив, каждая из которых имела корни в идейно-политических течениях советской истории – от ленинско-бухаринского НЭПа и до андроповской «реформы под надзором спецслужб». В итоге провалились все альтернативы, в хаосе их столкновений исчезло и само советское государство.
Срыв демократического эксперимента периода перестройки – свержение Горбачева в конце 1991 г., а затем расстрел из танков Белого дома в октябре 1993 г. – оставил стране в наследство проблему незавершенности перехода к современным формам политического управления. Вместо разделения властей и представительного парламента мы получили плебисцитарную модель, основанную на прямом взаимодействии лидера и народа, практически без посредников в виде политических институтов. При всей ее эффективности она описывается так: «У нас есть вождь, и он нам нравится; когда он нам перестанет нравиться, мы его постараемся свергнуть. Зачем нам демократия?» Подход вполне подростковый, тогда как демократия – это политическое состояние, характерное как для «нормальных, взрослых народов, которые вышли из состояния патриархальной детскости, когда человек готов покорно слушаться более высоких по статусу, так и романтической молодости, когда душа тянется к чему-то необычному и харизматическому». Политическая взрослость как отказ преклоняться перед чужой силой есть фундамент особого типа мировоззрения, которое автор называет русским викторианством. Такое мировоззрение вызревало внутри позднесоветской культуры, но не успело сложиться в сколько-нибудь целостный и распространенный комплекс идей.