Подавленное молчание…
Немец снова зашептал — он снова просил утолить его жажду. Надо дать… Неудобно, он же просит… Доброволец медленно протянул вперед здоровую руку с флягой… Он забыл, что у немца тоже раненые руки. Вспомнив, русский солдат, превозмогая собственную боль, обхватил больной рукой голову немца и приложил горлышко фляги к его воспаленным губам, оправдывая себя тем, что он действует как санитар, как сиделка.
Поезд грохотал во тьме… Вагон швыряло из стороны в сторону. Дверь была открыта, потому, что раненые задыхались от июльской жары. В темноте белели огромные забинтованные руки, две — немца и одна — русского. Оба поглядывали друг на друга, почти сблизив лица. Немец стал медленно подбираться к краю вагона. Левая рука русского вцепилась в борт тужурки немца.
Вагон швыряло все сильнее. Русский крепко держал стоявшего на самом краю вагона, над уходящим с громадной скоростью полотном железной дороги, немца. Русский увидел его выжидающие, недоверчивые глаза.
Пленный глубоко дышал, впитывая долгожданную ночную прохладу. Доброволец, с детства знавший немецкий язык, спросил:
— Gut?[72]
Пленный застонал и пошевелил большими белыми руками… Он стоял, прижавшись к косяку, несчастный и все еще испуганный…
— Noch trinken?..[73]
Чувствуя каждое движение и понимая почти каждую мысль немца, русский, подавляя отвращение, в приливе жалости снова напоил его.
— Danke…[74]
Немцу было трудно дышать. Он с усилием поднес забинтованную руку к горлу и умоляюще посмотрел на русского. Перевязанная рука вздрагивала, и немец вскрикнул от боли. Русский понял. Он начал расстегивать ворот тужурки пленного. Одна пуговица, другая, третья… Он старался не касаться чужого тела, тела врага…
Кажется, наконец, последняя… Как странно!.. Пуговицы ведь почти такие же, как у нас, — солдатские! Потрясающее открытие! Оно подтверждало давно мучившую его и других солдат мысль о том, что на фронте судьбы их одинаковы с судьбами немецких солдат. Вот еще одно доказательство! Пуговицы — это, конечно, мелочь, но все-таки…
Немец, благодарно улыбаясь, смотрел на русского и вдруг тихо-тихо сказал:
— Камрад…
Поезд гремел…
Одинаковы! Одинаковы! Немец, солдат, камрад — товарищ по несчастью…
ГОСПИТАЛЬ
II
Эшелоны с ранеными прибывают на станцию «Киев-товарная». Их не подают к платформам «Киев-пассажирская», чтобы скрыть от киевлян бедствия войны… Раненые «под пение птичек, в сиянии солнца» исходят стонами…
К вечеру, пользуясь наступившей темнотой, раненых на санитарных повозках, а тех, кто покрепче, на трамваях везут в город — в госпиталя…
Лошади тащат санитарные повозки по булыжным мостовым. Обоз с ранеными растянулся по улочкам пригорода. Каждая встряска причиняет боль, вызывает вскрик, холодный пот… Тише, тише двигайтесь! Санитары!
Наглухо закрыты ставнями домики и лавки пригорода. На тяжелых железных засовах висят замки. За ставнями горят ночники, лампады, свечи. Цветут в горшках цветы. Остывают выпитые самовары. Стоят комоды с симметрично расставленными фотографиями, баночками, вазочками. Тикают часы… Кровати покрыты яркими лоскутными одеялами. В сенях — запах веников, воды, кадушек, мыла, выстиранного белья…
Вода, мыло, белье! Не дразните нас, раненых, — до слез, до исступления!
Санитарные повозки тащатся дальше…
Киев! Улицы темны. Люди спят, запершись на замки, задвижки, засовы… Никому нет дела до раненых…
Раненые глядят на беззвучные, темные дома. Раненые молчат — обиженные, огорченные… Они с завистью думают о тех, что спят в этих домах. Война идет, а им что?
Раненые, собирая остатки сил, ждут помощи, койки и утешения в госпитале.
Обоз останавливают у симметричных казенных корпусов. Госпиталь! За стенами и окнами — долгожданный отдых и покой. Примиренные солдаты спешат сойти или сползти с повозок… Их ведут или несут на носилках… мимо подъездов госпиталя.
— Куда?
— Почему?
Их размещают в палатках и просто на соломе под толевыми навесами вдоль госпитальных стен и заборов — около куч угля и штабелей дров.
Никто не сумеет описать всю горечь обманутых солдатских надежд.
А рядом — в домах, за шторами, гардинами, кисеей при свете ночников и лампад — почивали в спальнях, защищенных от жары, дурных запахов и мух, те, которые сумели, пользуясь своими деньгами и связями, избежать фронта, сохранить себя, свой дом, свое благополучие…