Раздается команда, и пехотинцы отправляются в путь, проваливаясь по колено в рыхлый снег, с трудом пробиваясь сквозь снежные сугробы. Это сразу утомляет их. Усталость беспощадно обрушивается на людей. Измученные неизменным однообразием действий, слов, команд, окриков, — они с трудом, медленно и неохотно идут к месту работы. Маршевики прерывисто дышат — постоянное пребывание в удушливых окопных норах катастрофически быстро нарушило функции легких и сердца.
Отдышавшись, солдаты-лесорубы расчищают снег и подрубают деревья маленькими солдатскими топориками. Снег сыплется с ветвей… Под ударами, охая, падают деревья, зарываясь в снег.
Солдаты, идущие в сторону немецких позиций, с трудом волокут колья и проволоку. Пехота подолгу копается в снегу, загоняя колья и натягивая на них проволоку. Идет снег, тут же покрывая новые заграждения. Когда поблизости нет начальства, солдаты швыряют проволоку и колья куда попало, быстро засыпая их снегом.
— Нанялись мы им, что ли?
— Они в своих блиндажах с жиру бесятся, а нам в «лисью нору» по селедке в день да по сухарику суют… Их бы в нашу шкуру, сюда на часочек!
Когда приходили боевые приказы — одни с запада, другие с востока, — лес оживал. Воздух прорезал свист пролетавших снарядов, все сотрясалось от взрывов. Солдат заставляли стрелять, преодолевая нещадный огонь немецкой артиллерии, жар, шедший от горевшего леса, удушье от пороха и гари.
Лес дымился и шипел…
Огненные языки ползли по расщепленным стволам, казалось раскинувшим в ужасе и мольбе обуглившиеся руки.
Внезапно стрельба затихала, и лес опять становился мертвым.
Три года на участке мертвого леса все сводилось к жестоким и бесполезным схваткам.
Сводки сообщали: «На Западном фронте без перемен».
На Западе в припадках отчаяния ныли жалкие, слабодушные интеллигенты:
«Мы не знаем, живы ли мы еще. Мы беспомощны, как дети. Мир так страшен. Мы стали грубыми, скорбными и поверхностными — и я думаю, мы погибли. Если мы вернемся с фронта, мы придем усталыми, упавшими духом, выдохшимися, беспочвенными и лишенными надежды… Мы уже не сможем ориентироваться… Смерть, кромсанье, уничтожение, сгорание, окопы, лазарет, братская могила. Других возможностей нет»[75].
Есть жалкие люди! Есть!
На русском фронте были перемены! Солдаты уже постигали всю преступность самодержавия и навязанной им империалистической войны!
В предрассветной морозной мгле над русскими блиндажами прошуршали немецкие снаряды.
Разрыв! Другой! Третий!
Прапорщики, из числа тех, которые в количестве двухсот — двухсот пятидесяти тысяч человек командовали ротами Российской империи, прислушивались к падению снарядов. Все молчали…
В блиндаже запищал фонический телефон: «Ти-ти-ти…»
— Слушаю.
У офицера посерело лицо, и, прикрыв трубку ладонью, он полушепотом сказал остальным:
— Полковничек изволил приказать: «Шагом-арш, маршевики! По снежку в атаку!» (Отнял ладонь.) Да… Так точно… Да… Слушаю…
Всходило солнце… Прапорщики осматривали, в последний раз перед атакой, местность.
К группе подошел штабной офицер:
— Почему медлят?
Обращение в третьем лице и тон были оскорбительны. Один из прапорщиков, задыхаясь от бешенства, крикнул:
— Ножниц у нас нет — проволоку резать нечем, винтовка одна на пятерых, — какая тут атака? Вы бы лучше… там, в штабе… подготовкой озаботились…
— Не рассуждать!
Возмущенный прапорщик замолчал. Медленно холодевшие на утреннем морозе руки машинально сжимали бинокль.
— Господа, время не ждет — отправляйтесь!..
Прапорщики пошли к окопам подымать людей. Сонные маршевики щурились, ослепленные солнцем, и не понимали, что, собственно, происходит. Подчиняясь команде, они медленно, неохотно выползали из окопов. Снег беззвучно падал на одетых в белые халаты людей.
— В атаку!
Застрочили русские пулеметы. Немцы в ответ немедленно открыли губительный ураганный огонь. Заработали германские минометы.
С глухим звуком ныряли в снег снаряды, взметая белую сверкающую пыль, — казалось, что по всему лесу взрываются снежные гейзеры. Как подкошенные, один за другим валились в снег раненые и убитые маршевики.
Впереди чернели непроходимо густые ряды немецких проволочных заграждений.
Вдруг, перекрывая вой снарядов и свист пуль, кто-то отчаянно закричал:
— Стой, бра-атцы!
И все увидели выпрямившегося во весь рост солдата, который, широко раскинув руки, как бы преграждая путь остальным, продолжал яростно кричать:
75
Авторское переложение отрывка из романа Э. М. Ремарка «На Западном фронте без перемен» (1929).