Молодые люди, презиравшие медленно шествовавших по гравию господ, все-таки тянулись к ним. Одна почва взрастила их. «Они» жили ненавистью и притяжением к этим людям, рожденные этими людьми. «Они» буйствовали, придумывая какие-то «пространства = гласным». «Они» тщетно пытались силами маленькой кучки людей (а еще лучше — в одиночку!) опрокинуть все законы эстетики. «Они» были гибридами загнивающих западной и русской буржуазных культур, зараженными их тлением. «Они» были плотью от плоти тех, кто вызывал их протест.
И никто из наблюдавших за порядком в империи не схватил бы этих молодых людей за шиворот, и никто, в ответ на их «бунтарство», не стрелял бы в них.
Господа глядели им вслед… О них говорили:
— Что за экземпляры?
— Кажется, сим-воль-исты…
— Mais non![29] Фу-у-исты…
— Ах нет, вообще — исты…
Внезапно, подчиняя все своим ритмам, поплыли первые фразы симфонии. Тема была пронизана бряцанием доспехов, звоном металла. Она взлетала со стремительностью боевых колесниц, устремляясь ввысь — к звездам.
Музыка овладевала людьми.
Музыка совершеннейшей чистоты и прозрачности сложными ходами, озаряющими взлетами и сокрушающими падениями постепенно доводила даже этих пресыщенных людей до смиряющей тишины молитвенного экстаза. Слезы — действующие как-то очистительно и в то же время служащие почтенным доказательством тонкости натуры и наличия музыкального понимания — дрожали на ресницах дам…
— До слез…
— Как волнительно…
— А дирижер? Какая страсть!..
Господа радовались «приобщению» к тайнам искусства, особенно потому, что все совершилось сравнительно быстро и со всеми удобствами…
Штраусовский вальс первыми тактами, казалось, усилил благоухание цветов… Нежный и мечтательный, он беспечно и сладостно кружил головы, вызывая призрачные ночные образы Дуная, сладко-щемящие воспоминания о бальных залах, красивых женщинах конца минувшего века — пышных и элегантных, о помпезной Второй империи, о Вене, о Париже — «этих упоительных далеких источниках очарования и изящества».
Желудки свершали благотворный процесс переваривания принятых в шесть часов, до поездки в Павловск, изысканных обедов…
Вальс убаюкивал и нежил…
Свисток очередного поезда заставил всех вздрогнуть. Произошло несколько сот мгновенных, свирепых и молчаливых бурь в оскорбленных этим кощунством господских душах, и только пять — шесть тактов вальса, во вновь наступившей тишине, вернули им то блаженное состояние, которое должны были уважать все.
Мингрельского полка поручик под звуки вальса нашептывал соседу:
— Недавно успокаивал на Кавказе стервецов, из тех, кои, так сказать, вознесены ныне в Государственную думу… Был и в Персии на усмирении. Отправились мы из Баку по каспийским водам в Энзели и «справа по отделень-ям!» по Персии. Курите, пожалуйста, я с Кавказа привез… Ля-ля-ля, как чудесно, слышите? Инструкция была — «учинить серьезное возмездие бунтовщикам по своему усмотрению ввиду бессилия персидского правительства». Инструкцию выполнили с блеском! Эффект колоссальный! Даже в Англии забеспокоились, насколько передавали… Ну, как табак? Ля-ля-ля… Прелестный вальс… Да… Тихо все стало в Персии — поверите ли, необычайно тихо. На базарах даже галдеть перестали. Идешь, расступаются. Все консулы приглашают. Вот, так сказать, значение силы… Я раньше как-то не задумывался над этим. У нас, в юнкерском, не до этого было… Но тут, знаете, ночи, Персия, «все пред тобой трепещет» — и именно тут я осознал, так сказать, мощь России… Трепет…
Мингрельского полка поручик был взволнован…
Большинство слушавших вальс не хотело ощущать того, что с ними происходит, произойдет, а между тем за каждой житейской мелочью вставали противоречия, которые неотвратимо вели к столкновению двух мировых групп контрбалансирующих империалистических держав. Быстро[30] и интенсивно развертывались поиски рынков. Биржевики скупали бумаги и акции, раздували цены, устраняя нормальные критерии, разжигая в людях ненасытность, ведя беззастенчивую спекуляцию… Акции распространялись с поразительной легкостью, суля необычайный рост доходов участникам сотен азиатских, африканских, ближневосточных, дальневосточных, трансокеанских и прочих безгранично рискованных предприятий.
Все указывало на приближение бурь…
Шли непрерывно столкновения интересов. Вдруг, сразу, внезапно все останавливалось и сотрясалось…
30
Порт в Марокко Агадир стал известен из-за так называемого агадирского инцидента летом 1911 г. между Францией и Германией, оспаривавшей особые права Франции в Марокко. Чтобы ока «зать давление на Францию, в Агадир было послано германское военное судно «Пантера». Это вызвало обострение отношений Германии не только с Францией, но и с Англией. Некоторое время война казалась неизбежной.