— Братцы, надо нынешней зимой снег на поля свозить.
И уносились дальше, в губернский город, откуда сообщали в Санкт-Петербург о недороде хлебных злаков», ибо слово «голод» не допускалось.
В Самаре дамские комитеты устраивали благотворительные вечера в пользу пострадавших…
— Mon general[40] выпейте этот бокал — и дайте для бедняков quelques roubles![41]
— Сударыня, я был бы счастлив выпить из ваших ручек — целое море!..
Было мило, шумно и «приподнято», все как-то облагораживалось «высокой целью».
В столице тайные и действительные тайные» советники от науки готовили издания (ограниченный тираж, сто страниц) «О влиянии юго-восточных ветров на хлебные злаки», «О недородах в Самарской губернии» и т. д., в коих трудах констатировался веками известный факт: юго-восточные ветры вызывают засухи. Математически предсказывались периоды неизбежных бедствий: «Так было — так будет».
Но наиболее простое решение: объединенными усилиями помещиков и крестьян искусственно— орошать землю, избавить край от засух, — не принималось, ибо самое понятие «объединение» уже содержало в себе некое «опасное» начало, а всякое «новшество» пугало излишним риском, издержками, усилиями.
Биржей все суммировалось так:
«В начале года колебания хлебных цен были непродолжительны и невелики. В русских портах оживленно, на внутренних рынках общее настроение спокойное, устойчивое. Вывоз хлеба из России идет усиленно. Неутешительные сведения — из Приволжских районов в июне — не отразятся на экспорте».
Экспорт не терпел ущерба. Фирмы Одессы, Николаева, Херсона, Феодосии, Ростова не уступали мест фирмам САСШ, Канады и Аргентины. Государственный банк выдал ссуд на 101 735 000 рублей золотом под хлебные операции против 87 854 000 рублей прошлого урожайного года; он форсировал экспорт за счет голодных крестьян Приволжья. Судьбы двадцати пяти миллионов русских крестьян голодающей полосы никого не тревожили.
Зерновой ливень хлестал из элеваторов и портов России. Он шел по проливам — на Запад, в европейские порты, и по рельсам уносился в города Греции, Германии и Франции.
Земский начальник постучал тростью в шестистенную избу. Здесь жил староста. Семья была неделеная, скромная, постоянно работала, помогала людям. Староста учил сыновей: «Надо жить общей жизнью» — и ладил со всеми, обходя злобу и свары. Он принял земского, сдержанно поклонившись, и строго— сказал:
— Поспешить надо, васкородье, пора народ удовлетворить… Есть ведь такие, что на полдесятине существуют. Об них и бог думать велит. Зерна совсем не собрали…
Земский начальник слушал и, по вкоренившейся привычке, недоверчиво поглядывал на старосту. Старик почтительно сообщал:
— Крестьяне лист подали: «Жить нельзя — привязаны, надо оторваться». А есть которые их учат — «оторвемся»…
— А кто именно, братец?
— Не могу знать.
Старик непроницаемо глядел в глаза земскому — враждебный и недоступный.
Слушая старосту, земский все время вспоминал 1905 год: набат, толпы крестьян, разгром усадеб… и свое яростное донесение: «Бунты, к сожалению, не подавлены, что наносит удар престижу власти; полагаю необходимыми карательные меры…» Земский помнил свое безграничное удивление: неужели вот эти русские мужики, Платоны Каратаевы, так внезапно могут меняться?.. Какие действуют причины? Земский глядел на старосту и думал: «А что кроется в душе этого старика?»
Староста продолжал говорить:
— О книжках допытывают: скажи да скажи… Не книжка, барин, страшна, а то, что есть нечего ни нам, ни скоту… Земли нет, хлеба нет, сенокосу нет, выпасу нет… Не посердитесь, васкородье, — могу к вам привести одного, у коего надел семь квадратных сажон… Из петли вынутый…
Земский слушал старосту и думал: «Вот они — причины… Когда я вел в 1905 году дознание, крестьяне были что стена непроницаемая: «Знать не знаю…», «воля царская…» Одичалые, сосредоточенные, испуганные, но упрямые в самой сути, в поиске их «правды».
Земский, закусив (у него были с собой в плетенке закуска и баклага с портвейном), приказал позвать крестьян-домохозяев. Их было трудно собрать — мужики были измучены голодом, озлоблены.
Староста встречал каждого в сенях и повелительно шептал:
— Требуй!
Мужики теребили дремучие бороды и просили самого старого из них «сказать за всех».
Старик подошел поближе к земскому:
— Ваше высокоблагородие, раз вы нас позвали, то извольте выслушать. Кони падают, ваше высокоблагородие, явите добродетель. Барин родной, не оставь, милостивый!