Так страны Антанты, и в первую очередь Великобритания, совершили второй после захвата Смирны шаг, оказавший определяющее воздействие на все последующие события. Оккупацией Константинополя, осуществленной исключительно английскими войсками, Англия надеялась укрепить свои позиции на Босфоре. Эта акция была также рассчитана на то, чтобы нанести удар по кемалистскому движению. Как и в случае со Смирной, дипломатическое одобрение этого шага со стороны Франции и Италии было получено путем ловкой интриги, причем англичане не постеснялись и откровенной лжи. Хотя непосредственным поводом для оккупации послужили нападения националистов на французские войска и христианское население в Киликии, сама Франция не выиграла от этой акции ровным счетом ничего. Ее участие в этой акции, пусть даже пассивное, лишь продемонстрировало, как сильно ее политика теперь зависела от союзника.
Силовая акция в Константинополе, формально предпринятая для того, чтобы облегчить положение Франции в Киликии, на деле поставила Францию в весьма двусмысленное положение. Французские войска не приняли в ней участия во многом из-за того, что именно в этот момент до крайности обострился англо-французский конфликт вокруг командования союзными войсками в Константинополе, начавшийся более года назад. Дополнительную остроту этому спору придавала личная неприязнь генералов Мильна и Франше д’Эспре. Ситуация многократно обсуждалась на дипломатическом уровне, но положительных результатов это не дало. События 16 марта перевели эту проблему в более практическую плоскость. Теперь при всех важнейших турецких министерствах были созданы особые контрольные комиссии держав-победительниц, но на деле эти комиссии оказались почти везде (за исключением морского министерства) только английскими[564]. Французы и итальянцы восприняли это очень болезненно — как попытку установления британской гегемонии на Босфоре — и предприняли ряд дипломатических демаршей с целью добиться «равноправия» в степени контроля над султанским правительством, которые, однако, не дали результата. В Париже этому вопросу придавалось очень большое значение. По словам Мильерана, «если мы позволим англичанам действовать в одиночку, мы, возможно, будем способствовать их тайным намерениям (desirs secrets), которые, кажется, состоят в том, чтобы обеспечить за собой военное руководство в Константинополе, чтобы создать там себе привилегированное положение. Неудобства в таком случае будут гораздо более серьезными, чем преимущества в глазах турок, которые нам могло бы принести невмешательство»[565]. Здесь, как и в Киликии, предельно обнажилось главное противоречие турецкой политики Франции — стремление не упустить своего при территориальном разделе Османской империи и окончательном подчинении ее остатков и желание выглядеть «другом Турции», чтобы обеспечить надежность своих концессий и финансовых вложений. Англичане были заинтересованы, чтобы Франция придерживалась первой линии поведения, несмотря на возникавшие при этом трения. Правительство Мильерана было вынуждено следовать в кильватере английской политики.
Вопрос о возможной оккупации Константинополя привлек большое внимание общественного мнения как в Англии и Франции, так и в Турции, еще до самой этой акции. Газета Le Temps 2 марта призывала союзников сделать все, чтобы восстановить авторитет султанского правительства по всей Турции. В отличие от заседавших в Лондоне политиков газета проводила четкую грань между Высокой Портой и националистами. Предполагаемая союзническая акция в турецкой столице рассматривалась как безусловно вредная для интересов Франции. «Пока не будет восстановлен авторитет центрального правительства во всей азиатской Турции, демонстрации, которые производятся на Босфоре, часто рискуют развить в Анатолии дух мятежа и насилия. На кого тогда обрушатся ответные удары? На французские войска, которые охраняют Киликию»[566]. 8 марта газета констатировала: «Константинопольское правительство потеряло все, что у него оставалось от доверия. Патриотичные и энергичные турки теперь находят себе место только в националистическом лагере»[567]. В английской прессе наблюдалась разноголосица. Газета Observer писала «Теория "залога"[568], предложенная г. Ллойд Джорджем, должна быть подвергнута серьезному испытанию. Мы будем чрезвычайно счастливы, если сможем констатировать, что энергичная мера, которая скоро будет принята, заставила Мустафу Кемаля прислушаться к голосу разума». Газета Daily Telegraph сообщала: «Кажется, на этот раз наши союзники слегка изменили свои взгляды. Официальная Франция колеблется, общее мнение полностью изменилось, и туркофильские настроения подают признаки упадка. Если Франция хочет сохранить свой престиж на Востоке, нужно, чтобы она приняла активное участие в любой политической, морской или военной акции, которую предложит Великобритания». В то же время консервативная The Times сама проявляла сочувствие к «туркофильским настроениям»: «Мы не можем себе представить, чтобы наиболее рьяные любители политических трудностей в Европе когда-либо помышляли оккупировать Константинополь, послав туда исключительно британские силы, или чтобы такое решение могло бы быть принято без предварительной консультации с союзниками…Союзные страны не хотят приносить новые жертвы в золоте или в человеческих жизнях, если их честь не поставлена на карту. Они не согласятся сражаться, чтобы защитить интересы некоторых международных финансистов, которые намереваются расчленить азиатскую Турцию»[569]. В то же время поступали сообщения о сочувствии Турции из французского Туниса[570] и английской Бенгалии, где в знак протеста был объявлен бойкот британских товаров[571].
565
DDF, 1920, Т. 1. № 297. Millerand à Lefévre, ministre de la Guerre. 27/03/1920. P. 431; см. также: ibid. № 338. Millerand â Cambon. 5/04/1920. P. 481–483.
568
Имеется в виду британская идея использовать арестованных турецких националистов как заложников за киликийских армян.
569
Английские газеты здесь цитируются по обзорам иностранной прессы в Le Temps. 8 mars 1920, 9 mars 1920.