Эдуард снова воздел руку, призывая к порядку, а архиепископ Хротверд стучал увенчанным серебряным крестом посохом по доскам помоста.
– Лорд Утред! – обратился Хротверд ко мне через весь зал, когда гомон наконец стих. – Правдивы ли слова короля Сигтригра?
Кое-кто стал протестовать, но другие, желавшие узнать подробности, зашикали на них.
– Правдивы, – подтвердил я Хротверду. – Впрочем, вы наверняка ожидали услышать такой ответ. Поэтому я хотел бы пригласить в это собрание священника из церкви Святой Эльфрит. Он тоже слышал, как те двое признались в том, что их послал Гримбальд.
Поставить священника перед витаном было шагом рискованным, конечно. Он мог солгать или попросту не подтвердить, что убить собирались Сигтригра. Я подумывал удержать одного из захваченных нами и припугнуть его суровой пыткой, если он откажется сказать правду. Но опять же, правда заключалась в том, что никто не злоумышлял против Сигтригра. Да и призванный к ответу дружинник, скорее всего, будет отрицать наличие любого заговора, прекрасно понимая, что Гримбальд и Этельхельм сурово накажут его за предательство. С другой стороны, вызывая как свидетеля христианского попа, я мог спорить с Гримбальдом до тех пор, пока священника не доставят сюда из нижнего города. А этого, как я понимал, может и вовсе не случиться, ведь король Эдуард и оба архиепископа горят желанием как можно скорее покончить с утомительным заседанием. Люди в зале решат, что священник поддержит заявление Сигтригра и нет нужды дожидаться его. Мое предположение оказалось верным.
Когда Хротверд склонился, совещаясь с Эдуардом, с трудом скрывавшим нетерпение, среди сторонников Этельхельма повисла напряженная тишина. Архиепископ Ательм перегнулся через круглолицего Эльфверда, тоже предлагая совет, и король, вид у которого становился все более несчастным, наконец кивнул и указал на Гримбальда.
– Я обещал королю Сигтригру безопасность, – заявил Эдуард глухим голосом. – Нарушив мой мир, ты приговорил себя к смерти.
Зал охнул. Гримбальд, продолжавший стоять, открыл было рот, но, не найдя слов, уставился на Этельхельма, а тот демонстративно отвернулся от обреченного соратника.
– Господин! – воскликнул Гримбальд, обретя дар речи.
Но двое королевских стражников уже подхватили его под руки и поволокли к выходу. Этельхельм даже не повернулся посмотреть. Все присутствующие, включая короля, понимали, что Гримбальд действовал по указке Этельхельма, а олдермен и пальцем не пошевелил, чтобы спасти ему жизнь. Король мог бы пощадить несчастного, но хотел увидеть Сигтригра на коленях, хотел заключить мирный договор, жаждал пополнить свою казну серебром, и жизнь одного сакса была ничтожной ценой за такой успех. Люди горестно роптали, провожая Гримбальда взглядами, а Этельхельм тупо пялился на пламя в очаге.
Жизнь того сакса стала единственной нашей победой за день. Я надеялся, что мучения Сигтригра закончены, если не считать унижения крещением, но, когда Гримбальда уволокли на казнь, Эдуард с трудом поднялся и простер руку, призывая к тишине. Выглядел он больным и усталым, и я мог только диву даваться, куда подевался знакомый мне полный сил молодой человек и как он успел так быстро превратиться в немощного седобородого старика.
– Нам доставит удовольствие, – начал он без выражения, – скрепить этот союз свадьбой, связав Нортумбрию с нашим королевским домом кровными узами.
Он резко умолк, видно не зная, что еще сказать, и просто сел. А мне оставалось лишь недоуменно таращиться на него. Свадьба? Разговора про женитьбу не было, да и прах моей дочери, супруги Сигтригра, еще не остыл, а Эдуард уже предлагает ему невесту?
У двери началось шевеление, вошли копейщики, за ними показался Этельстан. Он вел под руку девицу из той самой маленькой повозки, что проехала мимо нас. Теперь я ее узнал. То была Эдгит[3], сестра-близняшка Этельстана, которую я прежде видел только ребенком. Она шла выпрямив спину и гордо вскинув голову, но на ее лице лежала печать горя. Сигтригр ошибся. Эдгит не была страшненькой. Лицо ее, длинное, как у Этельстана, выражало силу, взгляд был проницательный, но несчастье и уныние, заставившие ее поджать тонкие губы, делали его простоватым. Этельстан с сестрой остановились у заднего ряда скамей, явно ожидая приглашения.
– Зная о твоей печальной утрате, – заговорил Хротверд, обращаясь к Сигтригру, – мы с удовольствием предлагаем тебе в жены леди Эдгит, возлюбленную дочь Эдуарда, Anglorum Saxonum Rex.
С этими словами Этельстан прошествовал с Эдгит мимо рядов взирающих на них людей, наверняка удивленных не меньше меня. Эдгит предстоит стать священной коровой, своего рода печатью, чтобы скрепить договор. Я видел ужас Сигтригра, когда до него стал доходить смысл происходящего, хотя едва ли он в полной мере осознавал скрытое оскорбление в этом предложении уэссекской невесты. Эдуард отдавал ему свою старшую дочь, однако дочь эту большинство его подданных считали незаконнорожденной. Хротверд признал ее дочерью Эдуарда, даже «возлюбленной», что очень широко раздвигало понятие о любви, но предусмотрительно не назвал ее принцессой. Да и стара она для брака, очень стара. Эдгит уже наверняка было за двадцать пять. Незаконнорожденная дочь государя, нелюбимое дитя, досадная помеха. Ее вытащили из какого-то монастыря, куда прежде запрятали, чтобы отдать за нортумбрийского короля, который, как все в зале прекрасно понимают, рано или поздно станет добычей саксонских клинков. Неудивительно, что столь многие сопровождали это шествие Эдгит ехидными ухмылками и даже смешками.