Таков был славный конец этого мудрого принца, лучше которого трудно себе представить, особенно если учесть, как часто он подвергался соблазнам и проявлял слабости, свойственные роду человеческому. Посему все его преданные слуги стали питать серьезную надежду, что, возможно, ему даруется награда вечного спасения, поскольку, подобно Закхею[127], он возжелал, чтобы половина его добра была роздана бедным, и повелел, чтобы, если он хоть в чем-нибудь обманул кого-либо, тому вернули это в четырехкратном размере… [пробел в рукописи], без всяких сомнений, благодаря такому намерению с его стороны он обретет спасение своей души, потому что он был сыном Авраама, предназначенного к свету, который Бог прежде обещал Аврааму и его семени. Поскольку мы читаем, что это отмеченное Христом пожелание Закхея, хотя тогда он не был еще на смертном одре, было впоследствии выполнено; в то время как король, полностью заслуживая награды за эти свои добрые намерения, сразу сошел в могилу: вероятно, чтобы вытеснявшие их злые мысли не смогли бы изменить задуманного.
Я буду здесь хранить молчание относительно обстоятельства, которое могло бы быть упомянуто выше, в более подходящем месте, заключающееся в том, что люди любого сословия, состояния и опыта повсюду в королевстве задавались вопросом, как человек столь дородный, любящий приятные компании, суетные развлечения, невоздержанный, сумасбродный, склонный к чувственным удовольствиям мог при этом так хорошо хранить в своей памяти столько имен людей и их титулы, тогда как ежедневно во всех концах королевства он наблюдал множество народа; при этом он даже мог вспомнить какого-нибудь простого джентльмена, жившего в отдаленной стороне.{159}
Мнение этого хорошо осведомленного английского автора, скорее всего одного из личных советников Эдуарда, мы можем дополнить точкой зрения одного итальянского путешественника, Доминика Манчини[128].
Эдуард был великодушен по своей натуре и имел доброжелательное выражение лица, однако в гневе он мог казаться страшным. Он был доступен не только для своих друзей, но и для других, даже для людей неблагородного звания. Зачастую он подзывал к себе и вовсе не знакомого человека, когда ему казалось, что тот хочет обратиться к нему или поближе увидеть его. В его характере было показать себя каждому, кто желал лицезреть его, и он использовал любую возможность подолгу во всей красе демонстрировать свою удивительную стать. Он приветствовал людей столь благожелательно, что если видел вновь прибывшего, потрясенного его наружностью и королевским великолепием, то поощрял того к разговору, любезно кладя руку на его плечо. Король благосклонно выслушивал тех, кто жаловался на несправедливость или взывал к правосудию; обвинения против себя, если он не устранял их причину, он принимал с извинениями. Он был более других принцев любезен с иностранцами, посещавшими его государство для ведения торговли или по какой-либо другой причине.
Он очень редко проявлял щедрость, и то весьма сдержанно, но тем не менее был очень благодарен тем, от кого получал помощь. Не проявляя чрезмерного интереса ко многим ценным для других людей вещам, этот государь все же так стремился к деньгам, что приобрел репутацию жадного. Для накопления богатства он использовал следующую уловку: когда созывалась ассамблея от целого королевства, он начинал жаловаться на то, сколь много понесено расходов, и на то, что неизбежно нужно быть готовым к новым тратам для защиты государства… Король говорил, что эти суммы должны быть возмещены народом, для чьей выгоды они были потрачены[129].
Таким образом, ссылаясь на причины если не истинные, то, по крайней мере, имеющие под собой какую-то основу, он, казалось, не вымогал, а почти что просил субсидий. Подобным образом он вел себя и с частными лицами, правда, с ними иногда более властно; и так он собрал огромные богатства, размеры которых не сделали его более щедрым или скорым при выплате [долгов] по сравнению с тем временем, когда он был беден: скорее он приобрел славу весьма прижимистого человека, ведь теперь его жадность стала всем очевидна. По той же самой причине его убедили оставить фламандцев, поскольку, окажи он им помощь против Людовика XI, он потерял бы свою ежегодную пенсию в пятьдесят тысяч экю от французского короля. Он знал, что будет получать ее, пока воздерживается от помощи фламандцам.
127
3акхей (Zaccheus) — мытарь (сборщик налогов), удостоившийся особого внимания Иисуса Христа (Лк. 19:1-10). —
129
Это не было столь необычно, как подразумевает Манчини. Фактически такая тактика добывания денег стала обычной в позднем средневековье. См.: