– А двойное атмосферное давление на поверхности Венеры не будет для нас опасным? – тихо спросил своего приятеля Гонтран.
– Конечно, нет, – отвечал тот. – Водолазам и работникам, которые работают в кессонах, приходится выносить давление еще большее, в четыре-пять атмосфер, и все-таки ничего. А наши легкие имеют время постепенно привыкнуть к увеличенному давлению, так что не беспокойся.
– О, я не за себя боюсь, – заметил Фламмарион.
– За кого же?
– За Елену… Ее нежный организм…
– Твоей невесте воздух Венеры может быть только полезен.
Глава XI
Что такое Венера?
Через несколько минут роскошная панорама Венеры снова подернулась густою пеленою тумана.
– Ах, дорогой Гонтран, – обратился профессор к Фламмариону, – вы представить не можете, как я жалею, что вам не удалось вчера наблюдать вместе со мной фазы Венеры! Но вы так рано уснули и так крепко спали.
– Весьма вам благодарен за заботы обо мне, – возразил Гонтран, которого в глубине души фазы Венеры интересовали очень мало. – К сожалению, крайняя усталость одолела меня. Впрочем, ложась спать, я успел заметить, что Венера походила вчера на полумесяц Луны в первой четверти.
– И вы, конечно, понимаете, почему это так? Венера ведь двигается внутри земной орбиты и потому бывает обращена к нам то освещенною своею стороной, то темной.
– А во время какой фазы эта планета бывает ближе всего к Земле? – полюбопытствовал Фаренгейт.
Михаил Васильевич испустил глубокий вздох.
– К сожалению, это бывает во время ее новолуния, если так можно выразиться, когда, стало быть, ее поверхность совершенно неосвещена. Во время же фазы своего полнолуния, Венера находится по другую сторону Солнца, почти в шестидесяти миллионах миль от Земли. Здесь, между прочим, лежит одна из главных причин той трудности, с какою сопряжено изучение поверхности этой планеты.
– Да, это верно, профессор, – с глубокомысленным видом согласился Гонтран. – Оттого-то и мой славный однофамилец, невзирая на все усилия, не мог ясно различить на диске Венеры тех пятен, о существовании которых говорили прежние астрономы.
– Браво! – шепнул на ухо приятелю, восхищенный его апломбом Сломка, пользуясь тем, что Михаил Васильевич отвернулся.
– Смотри «Небесные миры», страницу 163, – отвечал ему тем же тоном Гонтран.
– Что вы говорите? – внезапно обернулся ученый, расслышав за спиной шепот друзей.
Застигнутый врасплох, Гонтран не знал, что отвечать, но его выручил инженер.
– Гонтран хотел мне рассказать весьма интересные подробности исследований Бьянкини, Деннинга, Кассини и других астрономов, – сказал он, не моргнув глазом.
– О, да, это крайне интересно! – согласился старый ученый. – Особенным интересом отличаются труды Бьянкини, который впервые создал карту Венеры. На этой карте нанесены все три экваториальных моря Венеры, оба полярных, затем континенты, мысы, заливы.
– Но ведь Бьянкини, помнится, составил свою карту еще в 1726 году, – заметил Сломка. – С тех пор она должна была значительно измениться.
– Вот то-то и горе, что нет. До сих пор, несмотря на все успехи оптики, никто не мог не только изменить и дополнить карту Бьянкини, но даже и проверить ее показания.
– Это удивительно, – заметил Фаренгейт. – Какими же чудесными инструментами обладал Бьянкини, если он заметил то, чего впоследствии астрономы не могли даже проверить!
– Тут дело не в инструментах, – пояснил Михаил Васильевич, – а в чудном небе Италии, под которым этот астроном сделал свои открытия.
– Или думал, что сделал, – поправил его Гонтран.
– Как вы сказали? – с удивлением спросил его профессор.
– Я сильно сомневаюсь в состоятельности открытий Бьянкини, – догматическим тоном сказал Гонтран, – так как мой знаменитый однофамилец в «Небесных мирах»…
– Errare humanum est,[6] – сухо перебил его ученый, видимо, задетый за живое. – Но если Бьянкини, по-вашему, ошибался, то что вы скажете об исследованиях Кассини, Уэбба, Деннинга и многих других, которые наблюдали на Венере то же самое? Неужели все они ошибались?
– Мой славный однофамилец…
– Да что ваш однофамилец?! – запальчиво воскликнул Михаил Васильевич. – Я уже говорил и теперь повторяю, что наблюдения Венеры сопряжены с огромными трудностями: очень понятно, поэтому что Фламмариону не удалось различить на Венере пятен. Но другие астрономы были более счастливы. Так, в 1833 и 1836 годах Беер и Медлер успели даже срисовать Венеру; в 1847 году их рисунки были воспроизведены Груитуизеном, а в 1881 году – Нистеном в Брюссельской обсерватории.