Ладно, пошёл по серединке улицы, от заборов и окон подальше. Вдоль улицы – полно мест, где синяку спрятаться можно: машины у заборов стоят, палисадники с деревцами и кустами… Везде засада может быть. И не сообразишь, чего сильнее надо опасаться: то ли синяка с безумными глазами, то ли просто злыдня из числа живых? Запросто же: из окошечка кто-то шарахнет картечью по незнакомцу – мол, нефиг тут ходить всяким пришлым – и всё, прости-прощай моя Маруся!
С другой стороны: думается мне, что время отстрела случайных прохожих – ещё не пришло. Не осатанел ещё народ и не оголодал до такой степени, чтобы любого путника с худым вещмешком воспринимать как поживу.
Может, кто и отслеживал меня, но я так никого и не заметил. Попались два разбитых окна, обошёл сторонкой, от греха подальше.
Вдруг понял, что нахожусь в изрядном напряге. Как раз подходил к концу крайнего квартала: тут улочка уходит влево, а впереди пустырь. На пустыре – не то лужа, не то прудик. Место голое, открытое. И где-то там дальше – тот самый «Птичий парк», что на моей карте отмечен. Я ж как раз туда зайти планировал. Если спокойно там, можно будет чуть расслабиться. Коньячку хряпнуть – от нервов.
Пошёл чуть быстрее, не забывая оглядываться. Тихо. Вот и хорошо. Обошёл симпатичный белый дом по правой руке и почесал прямо в поле. Вспомнил, что патрон в обрез не дослал, да и одна обойма не снаряжена. Вот и будет чем заняться. Но, сперва, пожалуй, перейду это место открытое, неуютное.
Уже метров на пятьдесят отошел от крайнего дома, и только тут заметил, а ведь шевельнулось что-то там, на другом берегу лужи-пруда! Кто-то там был, точно.
Остановился. И хрен с ним, что вот так, в чистом поле, где маячу как мишень в тире. Зарядиться надо всё же. Дурак, что раньше этого не сделал. Замечтался, расслабился.
Набил патроны в пустую обойму. В ствол пока не досылал.
Ну, раз уж остановился, и раз уж маячу, но никто меня до сих пор не подстрелил – достал водичку и шоколадку. А то сразу и во рту пересохло, и в животе заурчало… Я тут, может, на войну собрался! Голодному что ли идти воевать?
Решил заодно приглядеться к тому, кто тусил около пруда. Достал монокуляр и глянул. Вот тут-то и стало ясно, что не зря я про обрез думал. От пруда в мою сторону неспешно ковылял синий.
100. Шатун. Доказательства смерти.
Следом за Ульяной Александровной мы прошли в кабинет на втором этаже. Маленькая приёмная, табличка «Главный врач» на двери, довольно скромная обстановка.
– Будете чай? – спросила хозяйка. Мы не отказались. Пока грелся чайник, начали разговор. Представились, объяснили в двух словах кто мы и откуда. Тимофей первым повернул разговор к цели нашего визита:
– За последние дни мы встретили не меньше десятка «синих». В двух случаях я своими глазами видел процесс «обращения». Понятно, что опыт наблюдений у нас очень скромный. Поэтому хотелось бы узнать – может быть, у вас есть больше данных? Может, какие-то исследования проводились? Что-то удалось понять о природе заболевания?
– Я бы не сказала, что многое удалось понять… Всё-таки, у нас просто маленькая ведомственная больница и поликлиника, а не научный центр. И даже профильных специалистов штат не полный. Инфекциониста просто нет. Понимаете?
Мы кивнули.
– Инфекционное отделение есть во Второй Городской Больнице. Но это на другом конце города. А передвижения сейчас очень затруднены… Хорошо ещё, что работает городской телефон. Так что мы с самого начала проводим селекторные совещания, обмен информацией. «Мы» – я имею в виду специалистов из Второй, Первой и Четвертой больниц, из ВИЧ и Тубдиспансера, Скорой медицинской помощи. Так что можно сказать, что какие-то исследования проводятся, пусть и в меру наших скромных возможностей. И некоторой информацией мы располагаем. Давайте сделаем так – сейчас выпьем с вами чаю, и переместимся в другой корпус, где у нас собственно больница. Я вас познакомлю с нашими специалистами, и мы все вместе побеседуем. Вы же не очень торопитесь?
– Часов до трех-четырех мы совершенно свободны, – заверил Тим.
– Ну и отлично. А пока нам приготовят чай и печенье, вы могли бы рассказать подробнее о тех случаях ресуррекции, или как вы говорите – «обращения», которые наблюдали.
– Да, конечно. Только… Вы употребили термин «ресуррекция». Если я правильно понимаю, это означает «оживление», «воскрешение из мертвых»… Надо ли понимать, что умершие и ожившие мертвецы – это живые люди? Тут ведь и правовые, и этические вопросы сразу возникают…
– Как вы сразу, быка за рога! Ухватили самую суть… Но нет, можете не беспокоиться – с правовой точки зрения мертвецы – это мертвецы. Даже если они встали, пошли, и начали кидаться на живых людей. Любой врач руководствуется правилами и критериями определения момента смерти человека – они четко прописаны в законе.[84] Это, во-первых, функциональные признаки: отсутствие сознания, дыхания, пульса и артериального давления. Во-вторых, биологические: максимальное расширение зрачков, кожные покровы – бледные или цианозные…
84
В России на данный момент правовой базой для определения смерти пациента являются: Статья 66 Закона 323-ФЗ "Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации", а также "Инструкция по определению критериев и порядка определения момента смерти человека, прекращения реанимационных мероприятий", утв. Приказом Минздрава РФ от 4 марта 2003 г. N 73. Собственно, о том и говорит Главный врач.