Помню, я поинтересовалась у дедушки, откуда это название — Волчья лощина.
— Ямы тут рыли. Чтоб волков ловить, — ответил дедушка.
Мы жили ввосьмером. Дом принадлежал нашей семье уже целую сотню лет, и всегда под одной крышей находились три поколения. Может, эта сплочённость и спасла нашу семью в период, когда тиски Великой депрессии[2] раскрошили огромное количество фермерских хозяйств в восточных штатах. Мы не просто выкарабкались — наша ферма стала лучшим местом на свете. В разгар Второй мировой войны многие вспомнили о войне Первой и снова бросились разбивать огороды, чтобы прокормиться; а мы всегда только на свой труд да на свою землю и уповали. Ферма давала нам всё необходимое, и в большой степени это была дедушкина заслуга.
О чём бы я ни спросила, дедушка отвечал серьёзно и честно. Словно чувствовал: хоть я страшусь иногда правды, мне только она и нужна. Вот и в случае с Волчьей лощиной дедушка смягчать не стал, даром что мне было только восемь лет.
Помню, он обмяк на стуле в кухне, возле печки: босой, руки на коленях, натруженные кисти между колен. В некоторые месяцы дедушка не казался таким уж стариком — глаза, например, у него будто открывались. Но в то утро — июньское, кстати, — он выглядел побитым жизнью. Лоб у него был такой же синюшно-бледный, как и босые ноги, нос и щеки — коричневые, как руки до локтей, до закатанных рукавов. Поглядишь — и сразу понятно: дедушка устал, устал ужасно, хотя и посиживает целыми днями в тенёчке, починяет что-нибудь нужное для хозяйства.
— А зачем их ловить, дедушка?
Действительно: волка не подоишь, в плуг не запряжёшь, на обед на сваришь.
— Затем, что развелось видимо-невидимо.
Дедушка произнёс это, глядя не на меня, а на свои руки, жёсткие, как невыделанная шкура. У оснований больших пальцев были свежие мозоли — дедушка недавно помогал папе.
— Волки цыплят воровали, да, дедушка?
Цыплята пришли мне на ум, потому что порой я просыпалась под мамины проклятия нахальной лисице, которая пробралась в курятник. Но едва ли мама — даже она! — посмела бы браниться вслед волку.
— Их тоже, — кратко ответил дедушка. Выпрямился, потер глаза, будто со сна. — Тогда охотники, считай, перевелись. Вот серые и расплодились. Страх потеряли.
Мне представилась яма, кишащая волками.
— Дедушка, а что потом? Волков убивали, да?
Дедушка вздохнул:
— Пристреливали и уши отрезали. В те времена волчьи уши шли по три доллара за пару.
— Уши? — опешила я. Потом спросила: — А если волчата попадались, их оставляли жить на ферме?
У дедушки была особенность — смеяться почти беззвучно. В тот раз я поняла, что ему смешно, по содроганию плеч.
— Думаешь, волк с собаками поладит?
Собак у нас хватало. Всегда по двору бегало не меньше шести-семи. Правда, время от времени одна исчезала, но почти сразу появлялась новая, ей на замену.
— А если волчонка правильно воспитывать, дедушка? Он же похож на собаку. Вот и вырастет как собака.
Дедушка поддернул подтяжки и стал надевать носки:
— Не вырастет он как собака, хоть что с ним делай.
Дедушка справился с носками, обул и зашнуровал ботинки, поднялся и положил мне на темя свою тяжёлую руку.
— Волчат тоже пристреливали, Аннабель. Особо не размышляли, если бы да кабы. Не припомню, чтобы ты сильно переживала весной, когда я задавил того змеёныша, щитомордника.
Я не переживала, это так, но змейка, присохшая к дедушкиной подошве, словно глиняная колбаска, врезалась мне в память.
— Щитомордники — ядовитые, — возразила я. — Это совсем другое дело.
Дедушка усмехнулся:
— Только не для самих змей. И не для Господа Бога, который их сотворил.
Глава вторая
Именно тот раздавленный змеёныш пришёл мне на ум, когда на тропе выросла Бетти. У меня волосы зашевелились от ужаса. Я даже ощутила родство с волками, что погибли где-то совсем рядом. Бетти была в клетчатом платьице, в голубом свитере — как раз под цвет глаз — и в чёрных кожаных туфлях. Белокурые волосы собраны в хвостик. Общий вид (если не считать выражения лица) — самый что ни на есть безобидный.
Я застыла в десяти футах от Бетти и промямлила:
— Привет.
В руках я держала учебник истории. Сам почти доисторический — в нём даже не значилась Аризона,[3] — учебник зато имел изрядный вес. Поэтому-то я и стиснула его покрепче. Думала запустить в Бетти, если она приблизится. Пакетик с завтраком едва ли годился на такое дело, но я всё-таки покачала его за верёвочку, убедилась, что встречаю Бетти не вовсе безоружной.
2
Великая депрессия — финансовый кризис в США. Самым тяжёлым периодом считаются годы с 1929-го по 1933-й. Кризис случился после Первой мировой войны. В войну американская экономика выполняла многочисленные заказы из Европы, но, когда война завершилась, заказы резко сократились, и началась безработица. Были и другие причины, например банковские махинации, в результате которых земля в восточных штатах перешла к банкам, а разорившиеся фермеры стали массово перебираться на запад США. Чтобы легче было «очистить» землю на востоке страны, правительство выпускало листовки, обещавшие райскую жизнь в Калифорнии. Но, проделав трудный путь в несколько тысяч миль, люди убеждались, что на западе их никто не ждёт, лишней земли и работы нет, а местное население настроено враждебно. Миллионы бывших фермеров стали бродягами-сезонниками. Набившись по несколько семей в кузов грузовика или в старый автобус, они колесили по Калифорнии в поисках крупного хозяйства, где нужны рабочие руки. Ночевали они в палаточных лагерях в антисанитарных условиях; многие гибли от болезней и голода. Бунты голодных жестоко подавлялись. Никакой помощи, даже еды и элементарных лекарств людям не доставалось. Теодор Рузвельт, став президентом США, начал использовать отчаявшихся людей на строительстве шоссе, мостов, плотин, на осушении болот, где свирепствовала малярия, причём денег никому не платили. Люди работали только за еду. Для США ситуация улучшилась с началом Второй мировой войны, когда экономику снова стали питать заказы из Европы.