Арзуманян даже за живот взялся:
— Ну и спектакль…
Только Гомонов бровью не повел — сидел насупившись.
— Вы не желаете отвечать на вопросы? — спросил Алексей пленного по-немецки.
Обер-лейтенант вскинул длинную высоколобую голову. Пожалуй, впервые Алексей увидел столько ненависти в глазах человека. Холеное лицо эсэсовца казалось не лишенным приятных черт: женственно-нежные губы, ямочка на юношески округлом подбородке, но глаза слишком светлые, ледяные, надменные, кожа отечного лица бледная, прыщеватая.
Странное, ни с чем не сравнимое удовлетворение испытывал Алексей, глядя на силившегося сохранить гордое достоинство, изрядно потрепанного, утратившего недавний лоск обер-лейтенанта.
Какая разница была между этим нагловатым бароном и теми двумя немцами, которых он допрашивал недавно.
Алексей повторил свой вопрос.
Презрительно скривив губы, барон Альфред фон Гугенгейм ответил:
— Ich will antworten nicht[11].
И с тем же надменным видом отвернулся.
— Хорошо, — сказал Алексей. — Мы и не настаиваем, чтобы вы отвечали здесь. Вас допросят в дивизии, а может быть, и выше… Лейтенант Арзуманян, — обратился майор Волгин к Рубену. — «Языка» немедленно доставить в штаб дивизии. Ни минуты задержки.
— Слушаюсь, товарищ гвардии майор! — вскочил Арзуманян.
Когда Алексей возвращался в штаб батальона, солнце уже поднялось высоко. На молодой траве и на чистых, словно вымытых листьях ракит, как мельчайший жемчуг, блестела обильная роса. В кустах звонко щебетали птицы. Все сверкало разноцветными, искрящимися на солнце огоньками.
Даже сюда, в лощинку, по которой шел Алексей, доносился с переднего края громкий, искаженный, очень низкий бас диктора, льющийся из расставленных репродукторов, вещавший о великом весеннем празднике… Чередуясь с первомайскими призывами, звучала, разносясь далеко по лесу и по выжженному, чернеющему невдалеке селу, торжественная маршевая мелодия, пели фанфары.
Потом диктор стал читать приказ Верховного Главнокомандующего: целые фразы довольно отчетливо звучали в неподвижном воздухе утра. Алексей на минуту остановился.
— … «Это еще не значит, конечно, что катастрофа гитлеровской Германии уже наступила, — читал диктор. — Нет, не значит. Гитлеровская Германия и ее армия потрясены и переживают кризис, но они еще не разбиты. Было бы наивно думать, что катастрофа придет сама, в порядке самотека».
Далее в приказе говорилось, что потребуется еще два-три мощных удара с запада и востока, чтобы катастрофа гитлеровской Германии стала неминуемой.
Неслышное воздушное течение отнесло несколько слов далеко в сторону, и они слились там с замирающим эхом. Потом звуки радио вновь как бы вернулись издалека, и Алексей уловил еще несколько фраз:
«Поэтому народам Советского Союза и их Красной Армии, равно как нашим союзникам и их армиям предстоит еще суровая и тяжелая борьба за полную победу над гитлеровскими извергами. Эта борьба потребует от них больших жертв, огромной выдержки, железной стойкости. Они должны мобилизовать все свои силы и возможности для того, чтобы разбить врага и проложить таким образом путь к миру».
«Да, предстоит борьба… Не раз еще закроется пылью и дымом это солнце. Но потом будет мир… И снова мы пойдем вперед, к заветной цели», — думал Алексей, и подмывающее бодрое чувство несло его вперед, как на крыльях…
Немцы не давали пока ни одного выстрела, словно оглушенные трубным голосом Москвы. В удивительной тишине летало над полями эхо, — звенели жаворонки, играли в каплях росы лучи солнца.
Но вот одинокий винтовочный хлопок прозвучал над передним краем противника; ему отозвался другой с левого фланга, сухо прострочила автоматная очередь — и пошло… Пулеметный и автоматный шквал, нарастая, покатился вдоль рубежей, слился в сплошной клокочущий шум…
Остановившись, Алексей погрозил кулаком в сторону врага:
— Стреляй! Шуми! Не поможет…
В землянке комбата царило веселое оживление.
— Вот Архипов что устроил, — говорил, размахивая руками, Гармаш. — Немцы обалдели. А потом опомнились и, вишь, какой концерт открыли. А мы тут заждались тебя, майор. Надо же позавтракать. Фильков специальный торжественный завтрак закатил.
В землянку, запыхавшись, вбежала Таня.
— Товарищ гвардии майор, письма, письма! — замахала она несколькими распечатанными конвертами. — От Витеньки! Он в Москве, уже вылечился. На днях едет на фронт… Еще не знает куда. Вот бы на наш, а?