Для него многое было ясно, но не все можно сказать этим двум, и он, уже мало интересуясь происходящим, ради чистого поддержания игры спросил:
– У вас никто не увольнялся с о б и д о й? Мало ли что случается, когда обиженный решает сделать пакость… Бывали, панове, прецеденты.
– Да нет, за полгода никого вообще не увольняли, – энергично запротестовал Максим. – Наоборот, приняли трех человек, я ведь говорил, дело расширяется. Поэтому…
В дверь деликатно просунулся Волчок, нейтральным тоном спросил:
– Данила Петрович, можно вас на минутку?
Данил вышел в широкий коридор. Волчок отошел еще дальше, к последнему окну, непроизвольно поправив кобуру разрешенного, то бишь зарегистрированного газовика. Не стоило лезть на рожон, изображая одинокого волка Мак-Коя, и потому Данил собирался отныне выходить в люди исключительно в сопровождении кого-то из боевиков. Который, кроме всего, в случае надобности сможет послужить и свидетелем, способным клятвенно заверить, к примеру, что Д. П. Черский вчера вечером не мог зарезать и ограбить одинокую старушку, так как неотлучно находился в поле зрения его, свидетеля. Кстати, и с сегодняшним визитом в квартиру Багловского все было в порядке – аж три честных, законопослушных человека могли заверить, что в то время гражданин Черский находился в противоположном конце города…
– Ну?
– Там, возле подъезда, начинается нехорошее оживление, – сообщил Волчок. – За четверть часа скопилось уже с дюжину вроде бы праздношатающихся субъектов, но на променад жильцов возле дома никак не похоже. Не так мирные обыватели на гулянье выходят. Да и откуда им тут взяться в таком количестве? Гадом буду, но у парочки в руках – определенно свернутые транспарантики…
– Пойдем посмотрим, – кивнул Данил.
В самом деле, никаких таких жильцов тут просто не могло быть – старая длинная пятиэтажка, дугой выгнувшаяся вдоль четвертушки площади Победы, года три назад пришла-таки в аварийное состояние, была расселена, потом ее продали под частные лавочки, сиречь офисы, с облегчением перевалив все расходы по реконструкции на плечи самих фирмачей. И дом до сих пор являл собою чуточку сюрреалистическое зрелище: едва ли треть обитаема – вразбивку, на разных этажах, а две трети пока что пребывают в разных стадиях ремонта. Но, главное, к в а р т и р в доме давно уже нет, а значит, и жильцам тут неоткуда взяться…
Подойдя к высоченному окну на лестничной площадке, Данил поднатужился и со скрипом распахнул аркообразные створки. С соблюдением всех предосторожностей – с них станется и запустить чем-нибудь – выглянул.
А ведь похоже… Их уже не дюжина, добрых три десятка, торопливо подходят новые, рулончики в руках у тех троих и впрямь напоминают свернутые транспаранты, морды соответствующие, так и просятся в то заведение, откуда сегодня покойный капитан изъял Багловского…
К нему присоединился охранник, мужик его лет, в цивильном костюмчике, без дурацкого камуфляжа. Вгляделся и уверенно заключил:
– Д у р и к и. Точно вам говорю. За два месяца третий раз, опять начнут орать насчет атома…
– Если что, звони в милицию и обскажи все как есть, – сказал Данил. – Можешь даже немного приукрасить. У «ястребов» позавчера сержанту прилетело кирпичом по физиономии, они с большим удовольствием реванш возьмут…
– Я сам с удовольствием реванш возьму, – пообещал охранник, демонстрируя на ладони длинный газовый баллончик. – Они в прошлый раз моей «копейке» стекло вынесли, как будто я на ней ядерные отходы вожу… А стоит-то – прилично. У меня еще ручка от лопаты есть, в углу поставил…
– Э нет, орел, – сказал Данил. – Ты тут баталий не устраивай, а то превратят тебя потом щелкоперы во врага народа и наемного убийцу, не отмоемся… Дверь в подъезде запирается?
– Конечно.
– Вот и сходи запри.
Он вернулся в кабинет, с порога энергично сказал:
– Панове, хватит нам перетирать воду в ступе. Все равно не сможем отыскать никакой конкретики, а абстракции нам ни к чему, не стоит время на них тратить. Вот что еще, напоследок… Вы в е з д е искали?
– То есть? – оживился Тышецкий.
– Ну, все помещение вверх дном перевернули? Тут были, насколько я помню, и какие-то кладовки, и комнатушка, где до сих пор строительный хлам свален…
– Да нет, – сказал Максим. – В кладовках и не искали, зачем?
– На всякий случай устройте коммунистический субботник и переверните а б с о л ю т н о все, – сказал Данил. – Был у меня случай, когда уволенный за пьянку на рабочем месте бухгалтер решил напакостить и бросил пару папок в чулан, где уборщицы держали всякий хлам. Они там пролежали две недели, пока на фирме все ответственные лица тихонько умом сдвигались. А нашли по чистой случайности, когда…
Замолчал, повернув голову к двери, прислушался, досадливо поморщился – где-то совсем неподалеку звонко разлетелось стекло.
– Черт знает что, – сказал он в сердцах. – Пожалуй, и в самом деле придется милицию вызывать. Пойдемте, чтобы развеяться, на обезьянник полюбуемся…
Первым вышел в коридор. Оконных стекол больше не били, зато снизу доносилось нестройное скандирование:
– Ге-ть я-дер-ную сме-рть! Ор-ша-не, ге-ть с а-то-мом!
Охранник, сгорбившись за своим столом возле лестницы, яростно накручивал телефонный диск. Послушал, швырнул трубку:
– Вечно у них занято… – и тут же снова схватил ее с рычага.
Держась у стены, Данил выглянул. Внизу уже вовсю развернулась стихийная демонстрация возмущенного народа – четыре длинных транспаранта на плохо оструганных палках призывали отвести ядерную смерть от сей благодатной земли, а распространителям таковой, сиречь фирме «РутА», предлагали немедленно убраться за «полночный рубеж».[8] Десятка три индивидуумов обоего пола, задрав головы кверху, старательно скандировали свои нехитрые речевки, в общих чертах повторявшие надписи на плакатах. Тут же крутился юный субъект с плохонькой видеокамерой – акула пера, надо полагать.
– Где-то у меня презерватив завалялся, – мечтательно сказал стоявший по другую сторону окна Волчок. – Налить водой – и шваркнуть сверху…
– Не вздумай, – серьезно сказал Данил. – Вон видишь козла с камерой? Превратят потом твой презерватив в противотанковую гранату и не отмоемся до…
Умолк, вытянул шею. Внизу что-то произошло, в мгновение ока все изменилось – смолкли вопли, колыхнулись транспаранты, кто-то оседал наземь, подламываясь в коленках. И стоявшие ближе всех к нему, словно табунок вспугнутых воробьев, кинулись врассыпную, скандирование смолкло окончательно, раздался дикий, пронзительный женский вопль, упавший не шевелился. Данил, перегнувшись через широкий подоконник, рассмотрел его лицо – и только теперь связал все происшедшее с только что слышанным в районе этажа примерно третьего коротким треском, похожим на звук сломавшейся толстой ветки, но еще и на одиночный пистолетный выстрел…
…Дальнейшее напоминало вавилонское столпотворение в урезанном варианте – скопище разномастных машин с мигалками, профессионально-равнодушная суета обмундированных и штатских, неведомо откуда вынырнувшая орава репортеров, вопли и мельтешение разъяренных народофронтовцев. Хорошо еще, очень скоро кто-то, облеченный властью, распорядился выдавить их за пределы двора и поставить плотное оцепление.
Данил уже нимало не сомневался, кого здесь вскоре увидит. Как и следовало ожидать, оказался прав: минут через двадцать после первого натиска, когда по «Авто» пробежали несколько милиционеров, наспех опросивших всех и каждого и велевших не покидать здания, – что подкрепили крепким «ястребом», вставшим с автоматом наперевес у двери на лестницу – торчавший возле стола охранника Данил узрел майора Пацея. И снова вспомнил здешнее присловье насчет черта и мостика.