Свидетели этих событий должны были долго еще рассказывать о них детям и внукам, которые, понятно, не видели во всем этом ничего чрезвычайного, нынешнее состояние страны признавая очевидным.
На следующий день после триумфа на полях Воли собрались бессчетные толпы шляхты, в основном – мазовецкой, подляской, куявскорй, серадзьской, ленчицкой, довольно часто, обедневшей, с деревянными сабельками, во взятых на время сапогах, но осознающей свою роль избирателей. Цветастые свиты магнатов утонули в \том сером, демократическом море, убежденном в своей важности и влюбленном в королевича Владислава, который напоминал им давнее величие времен короля Стефана.
Тем времнем, Владислав вновь устроил всем им неождиданность.
Появившись с самого утра, вместо того, чтобы поспешить в расположение Сейма и Сената, он целых пять часов объезжает верхом поле, здороваясь чуть ли не с каждым последним шляхтичем, а благодаря шпаргалке, приготовленной для него дюжиной секретарей, он мог изумлять людей, перечисляя их заслуги, вспоминая родителей, которых, в силу юного возраста, знать просто не мог. Но никто не обращал на это внимания – зато было множество эмоциональных слез и доказательств влюбленности.
Нет смысла говорить, что это же возбудило ярость многих сенаторов и нетерпение ожидавших депутатов.
Наконец-то он появился в палате и полчаса слушал затянувшееся латинское славословие маршалка, но когда тот начал говорить о королевских обязанностях и привилегиях, записываемых в течение веков, резко перебил:
- Я не стану подписывать каких-либо генрицианских статей, либо pacta conventa[35], - заявил он по-польски. – Либо вы изберете меня королем, таким, каким я есть, и дадите мне возможность эффективно управлять, либо ищите себе кого-нибудь другого.
Кто-то хотел крикнуть, на умолк, пораженный воцарившейся тишиной, а Владислав продолжил:
- Многое должно измениться в Речи Посполитой, если мы желаем, чтобы она была впереди всех народов мира. Прежде всего, она обязана иметь сильную власть, большую армию, собираемые налоги и соблюдаемые законы. И не могут иметь места бесправие и анархия, которые являются дорогой к разрухе. Поэтому еще на этом Сейме я предложу проект новой конституции, без которой я своего правления не начну.
Наставшую тишину прорезал мощный голос откуда-то сзади:
- А наши вольности?
- Они будут гарантированы, только вначале мы должны решить, что должно идти перед чем: воля народа или привилегии и беззаконие?
Выступление было недолгим, но в нем нашелся каталог реформ, над которым мы с монархом работали уже год:
- введение принципа принятия решений на сеймах большинством голосов;
- отзыв с постов в соответствии с волей короля или по заключению сейма;
- конфискация имущества изменников и изгнанников;
- незамедлительное исполнение судебных приговоров, отсутствие чего было чумой для Речи Посполитой;
- реформа и распространение налогов на всех;
- облегчение поднятия в шляхетское сословие выдающимся личностям, в особенности, солдатам, прославившимся на поле боя;
- удвоение числа кварцяного войска[36].
Эти предложения выслушивались в тишине, я видел понимание в отдельных глазах и гнев в остальных. А ропот сзади усиливался… Я подумал о лисовчиках и двух московских хоругвях, что прибыли на парад и теперь стояли на Мокотове, готовые идти на спасение… Правда, все эти предосторожности оказались излишними. Откуда-то раздался голос, резкий, словно звон стекла:
- Vivat Ladislaus rex!
Вслед за мною, эти слова подхватили и другие, стоящие в поле. А потом и другие. И тут же несколько десятков, а может и несколько сотен тысяч голосов заорало так, что трясся серый, мазовецкий небесный свод.
- Vivat Ladislaus rex!
И поняли тут господа в палатах, что противиться этой воле шляхетской братии – то же самое, что идти на сабли и мгновенно потерять жизнь, имущество и честь.
И лучше всего из этой ситуации вышел interrex, примас Войчех Барановский, приятный книжный червь, который, не имея крупных личных амбиций, который запел Te Deum.
Да, воистину странно свершилась величайшая из польских революций.
* * *
Только это не означало, будто бы все битвы уже были выиграны. Оппозиция, взятая на неожиданность, не переставала строить козни. Наоборот – она лишь усилила действия. Так что хорош был каждый союзник: шведский Густав Адольф, который в 1611 году после своего отца, Карла Сёдерманского, вступил на трон; Маттиас Габсбург, который власть у своего брата Рудольфа отобрал и в 1612 году до смерти его довел, и даже Высокая Оттоманская Порта. Время для заговоров было самым неподходящим, повсюду у соседей власть была довольно свежей и нестабильной, чтобы затевать авантюры; султан Ахмед I был очень дружественно настроен к Польше, а политика, проводимая Владиславом, приносила успехи. Впрочем, поскольку опыта в тайных заговорах было маловато, при том делались крупные ошибки, а предполагаемые сторонники быстро докладывали все королевским старостам, которых мы поменяли практически всех, в основном, на военных ветеранов.
35
Генриковы, Генриховы или Генрицианские артикулы (статьи) — документ об ограничении королевской власти в Речи Посполитой, утверждённый сенатом и посольской избой, который на избирательном сейме 20 мая 1573 года подписал представитель новоизбранного короля Генриха Валуа.
Pacta conventa — разновидность избирательной капитуляции в Речи Посполитой, с 1573 по 1764 год заключаемая между шляхтой Королевства Польского и Великого княжества Литовского и новоизбранным монархом перед его вступлением на престол.
36
Кварця́ное во́йско (польск.