Было в нем и то врожденное любопытство и жажда знаний, которые отличают немногих. К тому же, в нем не было хотя бы унции спеси, поскольку всякий день он жил по формуле Сократа "Я знаю, что ничего не знаю". Самым удивительным в нем, при всем своем интеллектуальном любопытстве, врожденном критицизме и открытости миру, или, что более верно – всем возможным мирам, была одновременная вера в Бога. И это не была вера поверхностная и неустойчивая – как у меня, наоборот, его вера покоилась на крепком фундаменте, что не мешало тому, что, веря в Христа и любя его, Алонсо оставался – как говорил сам – «человеком, грешным в границах рассудка».
- Знаешь, Альфредо, - говорил он, когда мы познакомились уже поближе. – Знаешь, что восхищает меня в нашей вере и убеждает, что – как единственная – она истинна и родилась из учения Сына Божьего? Она исключительна. Никакая из религий, а я познакомился с многими из них, не предлагает любви к неприятелям, защиты слабых, они не благословляют бедных, утверждая, что им принадлежит Царствие Небесное. Никакая из них не равняет раба с господином и женщину с мужчиной. Греческие боги, при всем своем величии, похожи на людей подлых, действующих – несмотря на все свое могущество – в соответствии с самыми нижайшими инстинктами, лишенными какой-либо сверхъестественной харизмы. В том числе и Яхве, каким его представляют себе иудеи, это нечеловеческий бог. Он жестокий, мстительный, завистливый… Мусульмане восхваляют Аллаха тысячами различных способов, но падают перед ним ниц. Это не Бог Отец – милосердный, прощающий, любящий, готовый пожертвовать собственным сыном, чтобы тот умер за наши грехи. Никакая религия не дает вольной воли, возможности исправления и победы зла добром. Так как же не любить иисуса Христа?
Покинув Париж, мы направились к Реймсу, знаменитому своим готическим собором, в котором уже несколько веков подряд потомки Гуго Капета принимают священное помазание, корону и скипетр, вместе с удивительнейшей божественной магией, позволяющей им лечить золотуху и подобные хвари их подданных. Оттуда мы отослали назад экипаж мадам де Вандом и, приобретя себе новый, не столь богатый, но удобный, выехали в дальнейшую дорогу. В несколько дней мы проехали епископские столицы Метц и Верден, в Страсбурге переправились через широко разлившийся в это время года Рейн, далее направляясь на Ульм, Регенсбург и Пассау. Пересекая горы межу Австрией и Чехией, мы пережили первую снежную метель, которая после нашего спуска в долины перешла в обильный ливень.
В конце концов, после двух дней путешествия, мы въехали в Прагу, в город – несмотря на то, что располагающийся на дальнем краю Европы, чрезвычайно красивый и богатый. В те времена говорили, что после Парижа, Лондона и Мадрида это четвертая столица Европы, готовая свергнуть с трона имперскую Вену, расположенную уж слишком близко от языческой империи и, в связи с этим, подвергнутую различным малоприятным опасностям, включая осаду, что никак не соответствовало достоинству столицы Священной Империи. К тому же император Альфред не слишком-то любил мрачный Хофбург, а вот на пражских Градчанах чувствовал себя превосходно[5].
Говорят, что по сути своей, Прага – это два города: дело в том, что под видимым городом прячется второй, подземный, убежище для чар и чертей, в котором можно встретить человека из глины, Голема, вылепленного раввином бен Бецалелем, который сорвался с поводка своего создателя, чтобы вести в подземельях жизнь чудовища, питающегося людской кровью. Лично я не слишком-то в это верю, поскольку в соборе святого Вацлава показывают палец и ухо этого великана, которые здесь хранятся с того момента, как Голем разбился на кусочки.
5