На средине скалы находится хозяйственная галерея, по которой можно дойти до винных подвалов и помещений, в которых располагаются агрегаты и склады. Под влиянием интуиции я остановил лифт именно на этом уровне. Тело Коррадо лежало в затененной части галереи. Набрякшее лицо и выпученные глаза говорили о том, что охранника задушили. Но кто, милостивый Боже, мог задушить такого великана? И как этот кто-то смог вскарабкаться по чуть ли не стеклянной горе?
Машинально я сунул руку в карман; оружия там не было – только мобильный телефон. Понятное дело, что я мог позвонить капитану, но этого не сделал.
Входя в библиотеку, я услышал сдавленный крик. Моника!
Все правильно. Славянин захватил Монику и держал ее сейчас в стальном захвате. Он не был столь огромным, как о нем говорили, но очень коренастый, длиннорукий, весь покрытый волосами. В гротескной футболке РОЗЕТТИНА-СПОРТ он походил, скорее, на мутировавшего краба или паука.
- У меня к вам дельце, синьор Гурбиани, - произнес он, скаля зубы в гримасе, которая наверняка должна была изображать улыбку.
Я же размышлял над тем, откуда я знаю это лицо? А если не я, то, может, Деросси?
* * *
В первый раз я увидал его сразу же после того, как вошел в трактир. Не скажу, чтобы он старался обратить на себя внимание. Сгорбившись, он сидел в углу, спиной к двери. И если я его и отметил, то по причине длинных, проворных и косматых рук, которыми он выбирал клецки из миски. Когда я вошел, он не повернулся, но когда хозяин поставил передо мной подсвечник, похожий на менору, в стоявшем передо мной отполированном кувшине мелькнуло мужское лицо. Даже учитывая деформацию изображения на выпуклой стенке сосуда, рожа у него была гадкая, словно морда самого дьявола, которого отец Филиппо изгнал из одной одержимой монашки, после чего поймал и прибил, вроде как с помощью одного лишь знака креста, после чего, набитого тряпьем хранил на самом дне шкафа в ризнице и показывал самым большим грешникам, чтобы те знали страх Божий. Лично у меня были огромные сомнения в отношении того, а дьявол ли это вообще или, скорее, уродливый младенец, плод копуляции святой сестрицы с оборотнем, которых – что ни говори, крайне редко – но можно было встретить в окрестностях Монтана Росса. Несмотря на юный возраст, у меня была, благодаря своему первому учителю в художественном ремесле, ванн Тарну, разработанная зрительная память, настроенная на коллекционирование впечатлений, чтобы впоследствии перенести их на холсты. И действительно, через несколько лет я воспроизвел этого ликаона[18] в шествии чудовищ и кошмаров, когда писал картину преисподней по личному заказу мсье Сюлли[19]. Другое дело, что тогда я не был еще уверен, желаю ли пойти по следам великих Микеланджело или Рафаэля, либо же желаю углублять знания и стать, как мой ментор, il dottore, называемый дневным медиком и ночным алхимиком. Мир представлялся мне клубком тайн, которые живопись могла регистрировать, но не была в состоянии их разрешить. Правда, переживания времен моей службы Учителю, путешествие в Африку или сицилийское пленение несколько остудили мой интерес к науке. А поскольку на жизнь чем-то зарабатывать было нужно, я более серьезно взялся за кисти и краски, что заполнило мой второй парижский эпизод.
А в Париж я отправился прямо после бегства из Палермо, рассчитывая на поддержку (в том числе и финансовую) благородной Агнес Вандом. К сожалению, когда я прибыл в этот город, оказалось, что герцогиня скончалась родами, выдав на свет мертвого ребенка. Был ли я его отцом, не знаю, но внимательно подсчитывая месяцы, полностью исключить этого не могу. Я очень сильно оплакивал ее и на какое-то время перестал интересоваться женским полом, тем более, что из опыта мог сделать вывод, что всякая моя увлеченность плохо кончается для моей избранницы.
Длиннорукий в течение всего вечера не произнес ни слова. Осушив жбан с вином, жестом руки он призвал трактирщика, требуя принести следующий, я же был слишком уставшим, чтобы заметить, как он, посредством своего импровизированного зеркала внимательно присматривается ко мне. Через какое-то время я отметил, как отправляются на отдых, скрипя ступенями, несколько посетителей. Я получил альков, как на местные условия, довольно чистый, но от гулящих девиц решительно отказался. В те времена услугами блядей я не пользовался, так делать мне не позволяли: сублимированное чувство эстетики, страх перед французской болезнью, а так же врожденное нежелание зря тратить деньги.
Тут следует отметить, что я не привожу воспоминания, которые каждый человек хранит в собственной памяти. Я попросту перенесся туда, в трактир под Краковом, в ту самую северную страну, к которой ранее не имел какого-либо эмоционального отношения, а сегодня, если и испытываю симпатию, то только лишь благодаря Монике, которая, хотя уже много лет проживает в Италии, никогда не отрекалась от своей традиции или обычаев.