Так что же произошло? Неожиданно у меня в мозгах открылась некая задвижка, и я был там! Четырьмя сотнями лет ранее, с сознанием юного Деросси и, к сожалению, без какого-либо осознания будущего, словно бы совершенный клапан отделял мои оба "я". Что интересно, этот барочный мир для меня был столь же реальным, что и интерьер supermercado (супермаркет – ит.) на виа Адриатика, и даже более конкретным, поскольку я из принципа не делаю покупок в этих современных святилищах торговли и только лишь ожидаю Монику в автомобиле.
Но пока что, ничего не зная о будущих роскошествах, я проснулся после ночи, проведенной на опушке дремучего леса, чувствуя запах сена в набитом сухой травой матрасе, слыша вой ветра в дымовой трубе и думая только лишь о расчете за ночлег, еду и корм для коня. У Деросси никакого дара предчувствия не было, хотя моему вниманию не ушло, что на рассвете, когда я готовился к дальнейшей дороге, тот угол, который с вечера занимал демонический незнакомец, был пуст.
* * *
Должно быть, они вышли из трактира передо мной. Похоже, я показался им достаточно богатым, раз отправились в густой лес, расставлять на меня ловушку, несмотря на мороз, столь кусающий, что человек боялся прикрыть век, чтобы те не замерзли, словно дверные створки. Я же с отъездом не спешил, предпочтя хорошенько расспросить про дорогу и местах для отдыха, проверить подпруги, упаковать дорожные сумки.
Так что они хорошенько подождали меня на морозе, что, наверняка, только усилило их злость.
Затаились они неподалеку, в нескольких стаях от трактира, но уже посреди леса, который местные называли Неполомицкой пущей. Как только я въехал на поляну, меня окружили кучей, требуя, чтобы я им только кошель выдал, взамен обещая отпустить меня живым. Этим заверениям я не верил, а кошель, а точнее, то, что от него осталось, был единственной гарантией того, что пока не найду королевский двор, постоянно удаляющийся на север, не умру раньше от голода и холода.
Потому, нащупав карманный пистолет, я выпалил из него в грудь самому бородатому разбойнику, саблей рубанул по голове разбойнику пониже, который рвался к узде моего коня, и помчался по тропке в лес. Идея была хорошей, пока дорога полностью не затерялась в заснеженной чащобе, пока скрыто загораживающая мне дорогу толстенная ветка, словно лапища сказочного великана-вырвидуба не снесла меня с седла.
Разбойники навалились на меня всей бандой и не жалели кулаков, глядя, тем не менее, чтобы не порвать кафтан на меху, купленный мною в Вене. А потом, когда я практически без сознания валялся в снегу, сорвали с меня одежду и солидные чешские башмаки, а самый сердитый из них, тот запомненный из трактира пугающий паук на кривых ногах, который во время нападения держался несколько сзади, решил закончить дело клинком. Только не заметил он, что острие скользнуло по кожаной ладанке с образом Милосердной Богоматери, которую я, по совету моей воспитательницы Джованнины всегда одевал под рубаху.
Мороз замедлил кровотечение и вырвал меня из бессознательности. Оставшись полуголым, я весь дрожал, расходуя на эту дрожь оставшиеся у меня силы. И даже не мог подняться. Я пытался ползти в сторону дороги, оставляя за собой кровавый след на снегу. Утешаться я мог только тем, что замерзну скорее, чем волки начнут пробовать меня на зуб. И я проклинал тот день, в который, вместо того, чтобы остаться в златой Праге, я двинулся на север, привлеченный рассказами о богатствах польского короля, магнатов и князей церкви. Ибо я был всего лишь скромным художником, так что перспектива работы для двора Сигизмунда III представляла собой серьезный манок, тем более, что у меня имелось обещание на работу от мастера Томмазо Долабеллы[20], поддержанное письмом самого Рубенса, любезно хвалящего мои гравюры. После пары лет попыток попасть ко двору я покинул Париж, где у меня имелась слишком большая конкуренция; точно так же удача не улыбнулась мне в Вене и в Праге, где за четверть года один иудей с Золотой улицы приобрел несколько моих холстов, правда, с оплатой как-то не торопился. Происходило нечто странное, чего я никак не мог понять – ну да, люди с интересом осматривали мои живописные работы, бывало, что даже хвалили, но вот покупать не желали. Я подозревал заговор, хотя, скорее всего, речь шла о еще не состоявшемся реноме. Ведь я не был признанным мастером или, хотя бы, сотрудником известного художника, а всего лишь Альфредо Деросси, юным беженцем из охваченной религиозной войной Розеттины и проклятым остатками организации александритов, которая, вообще-то, распалась, но парочка из ее членов охотно утопила бы меня в ложке воды. К примеру, я до сих пор не знаю, был ли пожар домика в Гринцинге, где я снимал чердак, делом случая или сознательным замыслом, только я решил не морочить всем этим голову, поскольку – видя повсюду заговор – должен был окончательно сойти с ума, что с парой известных мне людей уже и случилось.
20
Томмазо Долабелла (итал.