Перемороженный снег жег мне лицо и калечил руки, когда я полз – все медленнее и медленнее – чувствуя, что в глазах делается все темнее, а сил остается все меньше.
И тут зазвучали бубенцы. Они звучали, словно ангельское пение, и в первое мгновение мне показалось, что оно доносится ко мне уже с другой стороны райской ограды. Но уже через мгновение скрип полозьев, фырканье лошадей и крики на чужеземном языке убедили меня, что мне еще не дано было встретить ни святого Петра, ни даже святого Николая.
- Чуть дальше, Кацпер, Блажей, берите, бездельники, беднягу! Только осторожней! Ягна, подложи-ка попону. И побыстрее накройте его шубами, а то он в ледышку совсем превратится.
Я слушал этот неизвестный мне язык словно сквозь мглу, не понимая, какие же это ангелы послали мне спасителя, который даже не спрашивает, кого нашел, от чьей руки раненного. Но тут все оставшиеся силы меня покинули, и я погрузился в небытие.
Как оказалось, сильных ран на мне не было. Одного дня и ночи хватило, чтобы я пришел в себя. Немного мучила меня горячка, потому именно на нее я готов был возложить горячечные видения, посетившие меня перед самым утром.
Проснулся я, весь пропотевший, в просторном и темном помещении. Огонь в очаге погас, а сквозь маленькие, покрытые морозными узорами, окошки проходило слишком мало лунного света. Тем не менее, я заметил фигуру в белом, которая, как мне показалось, вышла прямо из стены. Зрение у меня хорошее, натренированное частыми ночными походами и слежением за звездами, поэтому, когда призрак очутился в трех локтях от ложа, я увидел, что это девушка, молоденькая, стройная словно кипарис. Была ли она духом, одной из тех белых дам, столь часто проживающих в замках и имениях к северу от Альп, и уж особенно в Карпатах? Вокруг себя она распространяла цветочный аромат, что с привидениями, скорее всего, не случается, согласно заявлениям авторитетов таковые смердят гнилью, серой и смолой сильнее, чем пердеж Гаргантюа. Я лежал неподвижно, ровно дыша и стараясь не открывать глаз, а только через узенькую щелку между веками следя, что же будет твориться. Призрачная девица склонилась надо мной. Лицо у нее было бледное, удлиненное, голова, посаженная на длинной шее, глаза чудного разреза, хотя про их цвет в полумраке я мог только догадываться. Ее дыхание, отдающее молоком и медом, коснулось моего лица. Присматривалась она тщательно, словно браконьер к серне, схваченной в силки, и вдруг произнесла пару слов тихим, слегка гортанным голосом. Польского языка тогда я еще не знал, но запомнил эти слова до конца своих дней: "Беги, пока не будет слишком поздно".
Я поднял веки; девушка резко отшатнулась, словно испуганная птица; я хотел было подняться, но тут боль от раскрывшихся ран пронзила меня, и я вновь потерял сознание.
Вновь меня разбудило девичье пение, доносящееся откуда-то поблизости, я открыл глаза и увидел потолок из дубовых балок, а ведя взглядом по сторонам – камин с веселым пляшущим огнем; маленькие окошки, стекло в которых полностью заросло инеем, и повсюду обилие мехов и сундуков, не говоря уже о рогатых звериных головах, развешанных по всем стенам.
- Проснулись, милс'дарь? – спросил, поднявшись от места перед огнем, где грел руки и стопы, мой спаситель, мужчина в возрасте, по фигуре несколько походящий на великого короля Стефана[21]. – Чрезвычайно этому рад.
Я что-то пробормотал по-итальянски, хозяин, похоже, понял, что я не знаю его языка, потому перешел на латынь, довольно-таки ужасную в отношении акцента, но если говорить о грамматических правилах, очень даже хорошо вбитую отцами иезуитами в подбритую голову.
- Огромное счастье, что я как раз проезжал по тому бездорожью, - рассказывал шляхтич, предупреждая мой вопрос. – Так что смог сударя в такой мороз из явной беды спасти. Да, кстати, могу ли спросить, с кем имею честь?
- Альфредо Деросси из Розеттины, живописец и скульптор, к услугам Его Королевского Величества в Варшаву спешу.
Если этими сведениями я как-то импонировал хозяину, тот никак не показал этого по себе, но, поднявшись, торжественно заявил:
21
Сте́фан Бато́рий (И́штван Ба́тори) (1533-1586) — король польский и великий князь литовский (с 1576), сын Иштвана IV, воеводы Трансильвании.