Ягнешка же, как для молоденькой девушки оказалась довольно понятливой; через две недели декламировала по памяти Вергилия и Горация, а когда наступил день святого Валентина, в который, несмотря на холода, царящие в этой северной стране, птицы начинают выискивать себе пару, я неосторожно предложил ей Овидия. Блажей с Кацпером как раз в Сандомир на пару дней выбрались, челядь дрыхла, а пан Михал в башне трудился над описанием кирхгольмской виктории[24], а я… а мы…
Я уже как-то упоминал, что если речь идет о любовных переживаниях, то особо опытным я не был. Сколько там было у меня настоящих любовниц, включая волшебницу Беатриче, которой я овладел в довольно-таки особых условиях. И кого вообще мог включить в это число? Ночные обжиманцы с Клареттой Петаччи, синьору де Вендом, ее служанку Марго, Леонию Понтеваджио, разик, scusi, пару раз… А все остальные были всего лишь заменителем или же пробами и ошибками, о которых я предпочел бы забыть.
Вот только, кровь – не водица… Когда поздним вечером, исправляя письменные экзерсисы Ягнешки (ablativus она спутала с accusativus), я взял ее руку своей рукой, она же мою подняла к своим устам. Вы считаете, что ее следовало вырвать? Тем временем, девица, покрывая внешнюю и внутреннюю части ладони быстрыми поцелуйчиками, добралась до пальцев, после чего захватила один из них своими губами и, словно дитя, лихорадочно стала его сосать.
Что было дальше?
А что могло быть?... Сражение с шнуровками и пуговицами, очень ускоренное дыхание с обеих сторон, запрещающие словечки, звучащие словно бы все разрешали… и ничего, ну, или почти ничего. Ибо Ягнешка, как добрая католичка, готова была на все, кроме потери девственности. Понятия не имею, откуда в польскую глушь добрался опыт, свойственный, скорее, женщинам легкого поведения из Леванта, может, посредством турок, которые очень даже влияют на польские обычаи; во всяком случае, мы вытворяли такие штучки, которых описывать было бы недостойно, но которые, без нарушения принципов, дали обоим полнейшее, хотя в свете учения святого Августина, весьма развратное, удовлетворение.
А после того девица сбежала, похоже, пораженная собственной смелостью, а я лежал, вспоминая подробности и наслаждения, которых в этом диком и отдаленном краю никогда бы и не ожидал. Спал я без каких-либо снов и кошмаров. И все же, когда проснулся под утро, до сих пор пахнущий Ягнешкой и собственной похотью, не мог я устоять от впечатления, что той ночью в комнате был кто-то еще. Доказательства дала мне надпись, сделанная ржавыми чернилами на закладке в томике Макиавелли: FLÜCHTE!
Мой немецкий язык был не первой свежести, но никаких сомнений быть не могло: во время моего сна кто-то написал слово в приказном тоне: Беги!
Вот только то, что было очевидным сразу же после пробуждения, уже в ходе завтрака, в ходе которого прислуживала оживленная Ягнешка, а сам пан Михал в исключительно хорошем настроении сыпал веселыми историями, из памяти как-то стерлось.
И я остался, обещая себе уехать отсюда, как только морозы станут не такими сильными, а снега сойдут. Ибо, если не считать двух визитов таинственной незнакомки, никаких других причин для опасений быть у меня не могло. Даже то, что никто из двора на охоту не выходил, а на столе ежедневно появлялась свежая дичь (для меня, выздоравливающего; ибо пан Пекарский, рьяный католик, Великий Пост весьма соблюдал), долгое время не пробуждало моих подозрений. Мой хозяин, казалось, был слеплен из сплошной доброжелательности – сердечный и богобоязненный, каждое воскресенье отправлялся в костёл, всякое принятие пищи начинал с молитвы. Когда же я в очередное воскресенье отправился с ним на службу, меня удивило то, как к моему благодетелю относятся местные. Могло показаться, что его окружал невидимый панцирь. И шляхтичи, и челядь старались, чтобы случайно его не коснуться, шапки перед ним снимали на расстоянии, а после мессы, когда все остальные собрались кучками, чтобы обменяться новостями и сплетнями, он стоял один-одинешенек, после чего спешно повернул домой. Меня это интриговало. О причине всего этого спросить не было случая: у кого и на каком языке? Другое, что будило мое изумление, поскольку здесь сложно говорить о беспокойстве, впрочем, поначалу все выглядело мелким, чуть ли не незаметным – это ежедневная перемена, которая происходила в польском шляхтиче, когда дело шло к вечеру. Добросердечность уступала место внутренней скованности, за молчанием, как будто бы, стояло некое беспокойство, злость или сам черт знает что. Бывало, что в средине ужина он поднимался из-за стола, говоря:
24
Битва при Кирхгольме — одно из крупнейших сражений польско-шведской войны 1600—1611 годов, произошедшее 27 сентября 1605 года. Битва закончилась решающей победой польско-литовских сил и запомнилась как один из величайших триумфов кавалерии Речи Посполитой, так как исход сражения предопределил удар польско-литовской кавалерии, крылатых гусар.