Тут он взял серебряный колокольчик и потряс ним: поначалу, проснувшись, прибежали слуги: Ягнешка, Блажей и Кацпер, затем из башни спустилась моя волшебная принцесса. Не хватало одного лишь Мыколы.
Пан Пекарский подбежал к панне Хауснер и воскликнул, указывая на меня:
- Любишь его?!
Маргарета резко побледнела, не зная, не вызовет ли соответствующий правде ответ каких-то страшных последствий. Только не была она из трусливого десятка.
- Да, - ответила девушка, скромно опустив взор.
- А ты, пан Деросси, которого стану звать Иль Кане, поскольку так мне больше подходит, скажи откровенно, чувствуешь ли влечение к этой панне?
- Да, - ответил я ему, словно эхо.
- Тогда бери ее в жены, а как только пост кончится, прибудет сюда ксёндз плебан, чтобы перед выездом в путь союз ваш оформить. – Теперь же, - он огляделся по сторонам, не оставляя нам времени на благодарности, - всем спать! И оставьте меня одного.
Он взял кувшин, наклонил его и пил, пил и пил, словно бы желая залить вином свои боль и горечь, которые, вне всякого сомнения, испытывал.
* * *
Прошел Великий Пост, и все праздновали Воскресение Господне. Последние снега сошли, и после длительной и морозной зимы пришел апрель, весьма даже жаркий, что люди считали хорошим предсказанием. За это время, видя Маргарету ежедневно, я влюблялся в нее все сильнее и сильнее, считая дни до церковного таинства, которое должно было случиться в пасхальную ночь. Ничто нее мешало нашим чувствам. Пекарский, хотя, видно, и страдал, но свое слово сдержал.
За все это время во всем имении, ни в округе, поскольку пользовался полнейшей свободой, не заметил я ни единого следа Мыколы. Когда же спросил о нем у пана Михала, получил ответ, что, демаскированный с помощью пани Малгожаты как московский шпион, людей своих потерял, сам жнее, серьезно раненный, скрылся и нескоро теперь появится в границах Речи Посполитой.
Свадьба состоялась в пасхальный праздник; пир был великолепный. Пан Пекарский выступил в качестве первого дружки, и в танец вступал без раздумий, желая скрыть несомненную печаль, который испытывал, ибо, думаю, что вначале собственные планы с панной Хауснер связывал, но решил ею пожертвовать. А вот что было потом… Тут много можно было бы рассказывать, но скромность не позволяет выдавать тайны супружеского алькова.
Правда, наш медовый месяц продолжался всего лишь около недели. Получив известие, что выкупленная в Крыму девочка уже находится в Замостье, пан Михал решил, чтобы вместе с обязательным Кацпером отправить меня туда, откуда со вспомогательными войсками сандомирской земли, спешащими под Смоленск, я должен был отправиться в Вильно и быть представлен при дворе королевы Констанции. Уже ранее мы обменялись письмами с паном Скиргеллой, который весьма радовался нашей встрече после стольких лет и обещал по мере своих сил помогать установлению знакомств и сбору творческих контрактов.
Сейчас в Польше множество дворцов возводится, старые же перестраивают и украшают, так что славный, как вы, человек (конечно, эти слова были сказаны на вырост) работой будет просто завален, - писал он. По дороге я много размышлял о роли, которую приготовил мне пан Пекарский, размышлял над перспективами, хотя, имея зеркало, можно было сказать – мы играли с открытыми картами.
В Замостье к нам присоединилась упомянутая евреечка, предсказательница. На вид ничего, хотя до прелести Маргареты ей было далеко. Пан Пекарский провел с ней пробный сеанс перед зеркалом, что было вывешено в алькове. Подробностей он мне не выдал, но выглядел весьма довольным. Какие же миражи развернула она перед ним? Что он станет папой римским?
Из Замостья мы поспешили в Люблин, после чего направились на Брест и Дрогичин, затем свернули к Гродно, а оттуда до Троков[32] и Вильно было уже недалеко. Пора была прекрасная, земля в цвету, и никто, глядящий на нее, на народ, занятый на полях, на дворы шляхты и магнатские резиденции, которые мы проезжали, не мог бы сказать, что где-то идет какая-то война, что довольно рядом, в московской державе люди умирают с голоду, а бывает и такое, что пожирают друг друга. Нас повсюду приветствовали дружески, обитатели Мазовии пана Пекарского, похоже, не знали, меня же принимали с любопытством, словно бы никогда в своей жизни не видели иностранца. В любом из домов или монастырей, в которых мы останавливались, мы могли пребывать долго и пировать, ибо гостеприимство поляков было просто необыкновенным, и главной проблемой было то, как тактично отговориться от дальнейшего пребывания в гостях, объясняя, что нас взывают обязанности, отчизна и лично Его Величество король.