На ликование да удивление не было сил. Только Арнульф заметил Бреннаху:
— Что ж ты не сказал, что ты чародей?
— Никакой он не чародей, — брезгливо бросил Хравен, — он крафта-скальд, только и всего.
— Это верно, — неожиданно легко согласился Бреннах. — У нас на родине считается, что барды порой способны пробуждать чары, только редко — по своей воле. Чаще происходит… — умолк растерянно, не в силах подобрать слов, почесал затылок, и неловко закончил, — вот как-то так.
— Да-да, мы все знаем, кто такой крафта-скальд[29], - покивал Арнульф. — А кстати, у вас на родине — это где? В Хренфорде-на-Жопках? Ты откуда сам-то? Явно ведь не геладец…
Бреннах на миг задумался, а затем ответил, как советовал Хаген:
— Я из Западного Эри, из Нейта. Это на границе с Морквальденом. Глухомань…
Арнульф прищурился, недоверчиво качнул головой:
— Я так и думал… Далеко ж тебя занесло! Впрочем, дело твоё. Но скажи мне другое, сын Эрка: ведаешь ли ты, куда мы направимся по весне?
— Мне рассказали, — кивнул Бреннах. — Вы идёте в Маг Эри, и я — с вами. Хродгар меня взял.
— А как же ты станешь сражаться с соплеменниками? — ухмыльнулся Арнульф испытующе.
— Как да как, — проворчал Бреннах, — молча, вот как. Подумаешь, соплеменники…
Арнульф лишь хрипло рассмеялся. А Хагену от речи арфиста пахнуло горечью и желчью. Бреннах презирал и ненавидел себя за вынужденные слова. И подумал Хаген, что этот Мак Эрк не стал бы сражаться со своими соплеменниками из Коннахта, с неведомого острова Ирландия, который, видать, сильно походит на зелёный Эйред. И трудно сказать, как поведёт себя загадочный музыкант, когда дойдёт до дела.
В том осеннем походе викинги потеряли дюжину бойцов в стычках на суше и вдвое больше — на море. То были люди Эрлюга сына Хроальда. Каждый из тех, кто был на борту «Армода», получил зарубку на память. В том числе и сам Эрлюг: обгорел, лишился волос на лице и на голове, за что его прозвали Крачкиным Яйцом, и долго ещё залечивал раны от стрел. Вместо павших побратимов с Хьёрсея ему пришлось взять на борт два десятка местных — только чтобы было кому грести.
Ну да этому ремеслу островитян учить не пришлось.
Их встречали как героев. Ещё бы — с таким-то прибытком! Издавна скот сидов славился по всему Эльдинору, и хозяева предлагали большие деньги за козочек с шелковистой шерстью, круторогих баранов да мордатых коров. Викинги потешались — вот, мол, и сквитались вы, геладцы, за своих дев молочными тёлочками! Хороша ли плата? Широки ли бёдра, обильно ли вымя? Островитяне отвечали, что, мол, уж лучше козу с Холмов оприходовать, чем девку с Заливов, а люди Заливов желали им супружеского счастья. Особенно же ценились кони. Ни пасти, ни ездить на островах было особо негде, но вождей кланов это не смущало. Каждый стремился заполучить жеребца с Холмов для доброго приплода, или хоть кобылку — «на худой конец», как смеялись северяне.
Так что, разделив скот, волки Седого залегли за зимовку по всем островам.
Чтоб никому не обидно было.
На Гелтасе зимовали три сотни: Бьёлана, Хродгара и Орма Белого. Но даже для столь малой стаи эта берлога оказалась тесноватой, о чём ещё будет сказано.
Хаген быстро сообразил, что большого толку от Бреннаха, который оказался под его негласным покровительством, увы, не будет. Выспрашивать о его настоящей родине, равно как и о том, как его занесло в Страну Холмов, Лемминг не стал: арфист явно хотел сохранить это в тайне, да и, похоже, сам плохо понимал, что к чему. Здесь явно были замешаны чары, что всегда пробуждало в сердце Хагена любопытство и лютый голод знания, но дело повернулось так, что пришлось отложить эту загадку на потом. Не без досады, да что поделать! В конце концов, Хаген рассудил, что море велико, и отчего бы в нём не затеряться острову-другому, коих нет ни на одной из карт?
Не вышло также поучиться у Бреннаха ни местной речи, родственной, видимо, его родному языку, ни игре на арфе. С геладцами сын Эрка быстро сошёлся и понимал их наречие без особых трудностей, но выговор у него был иной. К тому же наставник из него получился скверный — даровитого арфиста и певца приметил Сумарлиди ярл и определил ко двору. Так что свободного времени у Бреннаха поубавилось. По вечерам он развлекал домочадцев и гостей, а днём обычно упражнялся в воинском ремесле, чему и сам Хаген посвящал светлые часы суток.
Не дуреть же от безделья, пока прочие дуют пиво да режутся в кости?
Деньгами Хаген старался не сорить: сбережения таяли, запускать руку в братскую казну, в отличие от Торкеля и Бьярки, даже и не думал, дабы не навлечь на себя гнев Лейфа, который в такие моменты превращался в истого дракона, а единственной добычей, что досталась ему в походе, была та штука, которую он вынес из горящего храма. Треугольный деревянный короб с колками да струнами, украшенный серебряной плетёнкой из листьев и завитушек, плавно перетекавших в морские волны, бычьи рога, полумесяцы и трискели[30]. Струн было много, тонких, как волос, и потолще, из гудящей кручёной меди. Арфа — не арфа, лира — не лира, кантеле — не кантеле, и в гусли не годится. Продавать не хотел: не знал истинной цены, да и глянулась ему вещь, хотя играть и не умел. Рогатую лиру, которую на Севере тоже называли арфой, и ту освоил не без труда. Бреннах же, глянув на инструмент, честно признался, что никогда ничего подобного не видел, и как его настраивать, а уж тем паче — играть, понятие не имеет.
29
Исл. krapta-skald, «умелый, могучий скальд», «скальд-чародей», чьи стихи имеют волшебную силу.
30
Трискель, трискелион (греч. τρισκελης, «трёхногий») — солярный символ, состоящий из трёх ног (как на флагах островов Мэн и Сицилия) или загнутых линий, выходящих из одной точки. Известен в древнегреческой, критской, этрусской, кельтской и японской изобразительных традициях, а также у некоторых народов Гималаев. Кроме того, трискелион является символом любителей извращений в духе БДСМ. Кто знает, почему…