Не греешь — обойдусь.
Потому нет удивления, что встречи Игерны и Хагена сошли на нет, а накануне праздника Соммаркема сын Альвара застал благородную арфистку в объятиях Бреннаха Мак Эрка, музыканта из неведомой Ирландии. Было непохоже, что это дружеские объятия. Игерна сидела у юноши на коленях, обвив руками его шею. Заметив Хагена, любовники прервали нежности, не размыкая, однако, рук. Неловкое молчание звенело струной. Наконец Лемминг извинился, отвесил короткий поклон и вышел. Улыбался — не ждал от Бреннаха подобной прыти, и радовался за него. «Может, песню красивую сложит в её честь, — подумал Хаген, — она того стоит».
Висы, которые сам викинг посвящал пригожей дочери Сеаха, были слабоваты, и ему было стыдно перед ней, но — лишь за это. Не за своё пренебрежение. Не за её тревогу.
Вечером пришёл сын Эрка. Хаген сидел у камина, курил и читал «Добычу Аннвена» — знаменитое сказание эридов. Будущих противников, будущих союзников. Бреннах застыл истуканом, смущённый, и громко сопел. Не знал, с чего начать. Хаген бросил, не отрываясь от чтения:
— Что стряслось, дружище? Могу быть полезен?
— Надо поговорить, — негромко произнёс Бреннах.
— Надо — так и говори.
Бреннах оглянулся. В комнате было довольно людно, собратья любопытно поглядывали на арфиста, отвлекаясь от пива и бесед. Мак Эрк пробубнил:
— Не здесь. Это касается нас двоих и Игерны, дочери Сеаха. Посторонние уши ни к чему.
— Мне лень, — отмахнулся Хаген, — и у меня нет тайн от братьев. Говори.
Бреннах шумно вздохнул. С присвистом, как пробитая волынка.
— Хочу разобраться раз и навсегда. Вызываю тебя на поединок. Завтра, на рассвете.
— За благосклонность Игерны? — уточнил Хаген, переворачивая страницу.
Бреннах не выдержал, протянул руку, схватил было книгу — и почувствовал цепкий захват на своём запястье. Хаген осторожно высвободил книгу из пальцев арфиста, отложил её и — наконец-то — поднял на собеседника взор. Спокойный и мирный, как пламя в очаге.
— Ты, дружище, саг наслушался? — ровным голосом спросил викинг. — Тогда ты должен знать: когда двое юношей сходятся на бой за милость девы, всё кончается гибелью одного и изгнанием второго, а дева достаётся третьему. Так было, например, с Гуннлаугом Змеиный Язык, Храфном и красавицей Хельгой[40]. С другой стороны, знай ты местные обычаи, то не спешил бы звать меня на хольмганг: здесь в ходу не только многожёнство, но и многомужество. Разумеется, с обоюдного согласия. Ты спросил Игерну? Или сам всё решил?
— Пусти руку, — прошипел арфист, — у меня пальцы затекли.
— А. Прости, — Хаген разжал захват, отвернулся, глядя на огонь в камине, — прости, крафта-скальд, но я не поеду с тобой на хольмганг. Кому станет лучше от твоей смерти? А от моей? Может, тебе или мне? А может — Игерне? Думаешь, она обрадуется? Поверь, она не из таких. Если она тебе по нраву и ты ей люб — желаю счастья.
— Ты… — опешил Бреннах, растирая руку, — ты что, серьёзно?
— А что мне, мчаться с тобой на шхеры, звенеть мечами, копьями и всем, что звенит у мужа, чтобы только трусом не прослыть? — проворчал Хаген. — Говорю же — мне лень. Я не для того предотвратил твою смерть на алтаре сидов и не для того поругался тогда с Хравеном, с человеком, которого, сказать по чести, опасаюсь, чтобы потом тебя убить.
Помолчал и добавил:
— И не для того, чтобы принять от тебя смерть. Понимаешь, сын Эрка?
— А для чего же? — прошептал Бреннах со злыми слезами в голосе.
— Ну как… — Хаген пожал плечами. — Чтобы ты жил. Играл на арфе и складывал песни. Таково твоё дело. Творчество оправдает твою жизнь, а моя смерть от твоих рук — не оправдает.
— Ты не человек, Хаген, — обронил Бреннах. На его лице, в багровых отсветах камина, боролись чувства, но победило понимание, — ты самый настоящий сукин сын. Будь по-твоему.
Самый настоящий сукин сын облегчённо вздохнул:
— Ступай, дружище, нам скоро в путь. Да имей в виду: Игерна — родственница самого Сумарлиди ярла. Вождя клана. Бьёлан Тёмный, дядя Игерны, — вот кого тебе следует опасаться. Я бы советовал тебе сложить хвалебную песнь в честь клана Ан-Тайров и приготовить выкуп.