— У тебя сердце болит за святыню? — ехидно ухмыльнулся Хаген.
— У меня сердце болит за арфу, — пояснил Бреннах, направляясь к дымящему, словно пасть дракона, входу, — мою арфу, они её там оставили, скотоложцы такие…
Хаген поспешил за ним — не из-за беспокойства, просто из любопытства.
Храм разгорался медленно, но верно. Дым сочился из всех щелей, рыжие язычки танцевали на стенах, от жара перехватило дух. Однако Бреннаху, казалось, это было нипочём. Сам же Хаген споткнулся у входа об мёртвого сида, чья кровь ещё не просохла на его ноже. Выругался, извинился перед павшим ещё раз, но тут со стены что-то свалилось, издав упругий металлический звон и ударив Лемминга по голове. В руках у Хагена оказался деревянный угловатый ящик и струны — раскалённые, разгневанные непотребством. Лютня? Арфа? В дыму не различить.
— Эй, арфист! — крикнул Лемминг. — Твоё добро?
— Да какое там… — отмахнулся тот раздражённо. — Вот моё! Всё, закрываем лавочку…
Дважды просить не пришлось.
Викинги оставили пылающий храм далеко позади, когда Хродгар спросил Бреннаха:
— За что они тебя?
— Нарушил ихний закон, — чужеземец вполне сносно говорил на Скельде, хотя и хуже геладцев: было заметно, что это не его родной язык. — У них в своде законов написано: «За одну сломанную ветку в нашем лесу — одна сломанная кость чужака». Я не знал. Откуда мне было?.. Но прежде хотели вынуть глаза: я увидел ихнее святилище, а это тоже нельзя. Не по закону. Как там говорили в древние времена: «Dura lex sed lex», верно?
— А ты вообще из каких краёв?
— Из… из далёких, — растерянно проговорил Бреннах. — Из тех же, что и вот этот человек, — указал на Хравена. — Расспросите его, где находится остров Ирландия — я пояснить не сумею.
— Ладно, оставим это, — махнул рукой Хродгар: чародей так и не рассказал им, откуда прибыл, за все семь зим их знакомства, хотя и обещал. — Как ты тут очутился?
— Это тоже долгая и запутанная история, — уклончиво молвил Бреннах. — Пусть ваши люди считают меня безродным бродягой. Ибо, как доводилось слышать, подобного народа всегда в избытке в боевых союзах, отправившихся в набег.
— Ты просишь принять тебя в банду? — уточнил Хродгар.
— На время вашего похода, — кивнул Бреннах.
— А что ты умеешь делать?
— Я играю на арфе, — с достоинством заявил чужеземец, легонько хлопнув по торбе, из которой торчали обгоревшие рога лиры.
— У меня в отряде двое арфистов: Хаген и Самар, — заметил Хродгар. — И я хотел бы надеяться, ты играешь лучше ихнего. Ты принят, раз уж так дело повернулось…
Отбыли викинги несколько дней спустя. После того, как в заливе показались первые корабли из крепости-гавани Фаэлор. Да и на берегах оживилось движение: местные владыки соизволили послать войска для усмирения пришельцев. Когда над водой засеребрились косые паруса боевых ладей-«единорогов», а между ними заскользили юркие гребные долблёнки с чайками на носах, Арнульф коротко бросил:
— Уходим.
Остальным вождям похода то решение не показалось достойным одобрения. Мол, как это так: только вошли во вкус, только началось веселье, как уже надо уходить! У нас, мол, больше тысячи бойцов на трёх дюжинах кораблей, из нас каждый стоит десяти сидов, а мы удираем, словно зайцы, даже не переведавшись парой ударов с неприятелем! Немного нам чести в этом походе, немного доблести явим и меньше стяжаем славы, чем хотели, коли нынче не примем бой!
— Уходим, — повторил Арнульф. — Добычу — на борт. Живо! Да передайте мой приказ на южный берег залива, а то Франмар глухарём скажется, а я буду виновен…
Франмар Беркут, под началом которого вторая половина войска грабила на противоположном берегу Блумвика, всё понял с первого слова, и вскоре корабли подняли якоря, сбиваясь в стаю. Одни — с людьми на бортах, иные — с добычей: главным образом, с козами, овцами, коровами да лошадками. Эту часть добычи пока не делили: было решено отвезти на острова и пустить на зимний прокорм, а что останется, раздать поселянам. Однако Раудульф конунг рвался в бой, а с ним и Эйлим королевич, и, вопреки воле Альма, своего наставника, юный Хельги Убийца Епископа, и младший Хроальдсон на драккаре «Армод»… Одумались только тогда, когда узрели десятки «чаек» и «единорогов», а над ними — три величественных дромунда с орлами на носах. Огромные корабли шли на всех парусах, раскачиваясь из стороны в сторону, набирая скорость. Грозным оружием оказались те сторожевые птицы волн, в чём скоро все убедились. «Армод» оказался ближе других к скиптунгу сидов, чем те не замедлили воспользоваться. Сразу на двух дромундах вспыхнули разноцветные огни, и сотни стрел отправились в полёт. Два радужных моста раскинулись над заливом, сходясь на палубе «Армода». Разрывая паруса, снося такелаж и людей. И — превращая корабль в огромный факел, погребальный костёр для викингов.
— Довольно ль вам этого? — пробормотал Арнульф себе под нос.
Его мало кто услышал.
Зато все слышали горестный крик Эрленда, старшего брата Эрлюга. Все слышали, как он повелел разворачивать «Хермод» и идти на подмогу. И все слышали, как с «Руки Тьорви» донёсся голос Франмара хёвдинга:
— Лучники — на нос! Убрать парус. Гребцы — обратный ход!
— Что ты задумал? — окрикнул Арнульф вождя хрингвикингов.
— Отходите, а мы вас прикроем, — был ответ, — Олаф говорит, у него есть подарок для сидов…
…Олафом Безродным звался один человек, который прибыл с хрингвикингами. Прозвали его так за то, что он не мог точно сказать, кто его отец. Однако он был свободным, и никто не попрекал его низким родом. Носил этот Олаф и другие прозвища: Берсерк, ибо он был берсерком, Красавец, ибо он был статен и хорош собою, Хаммарваль[26], ибо сражался тяжёлым железным молотом по имени Небесный Утёс, и, наконец, Чародей, ибо он был чародеем и слыл одним из лучших учеников Видрира Синего из Золотого Совета. В Хринг Свэрдан Олаф упражнялся в кузнечном ремесле, а в поход отправился просто так, веселья ради. Ему не было ещё и тридцати зим, но доброе имя он уже успел стяжать, и с ним мало кто искал вражды…
…И вот этот самый Олаф, стоя на носу «Руки Тьорви», поднёс к губам рог, когда два драккара отбились от стаи и повернули выручать незадачливых соратников.
— Заткните уши, — посоветовал ученик Видрира Синего с ухмылкой.
А потом набрал полную грудь морского ветра — и выдохнул в рог.
О, как загудело море, откликаясь на зов! Эхо отразилось от берегов, срывая траву со склонов, сдувая песок с камней, сметая бронзовую листву с крон. Вспенились волны, точно табун белогривых коней, и с неба рухнул гром, оглушая смертных и бессмертных. А с громом — и тугая, упругая завеса ливня. Только что небо было чистым — и в следующий миг почернело, набухло сизым выменем тысяч тучных коров. Ревела небесная скотина, изливая вместо молока столбы воды, сверкали молнии, будто ветвистые рога горних оленей и быков. Огонь, охвативший было «Армод», исчез в мгновение ока. «Хермод» развернулся, спускались на воду лодки. Люди Эрленда подбирали раненых, привязывали канаты к повреждённой ладье: не бросать же хороший драккар. Борта целы, а парусов и вант можно прикупить потом.
Сейчас главное — убраться отсюда, да поскорее!
Сиды оставили отступающих без внимания и набросились на «Руку Тьорви». Дромунды разворачивались, подставляя широкий борт, обманчиво беззащитный, словно китовый бок под гарпуны охотников. Первые стрелы отравились в полёт, не находя, впрочем, вожделенной добычи: корабли сильно качало.
— Думается мне, — процедил Франмар, криво усмехаясь, — наш струг недаром носит своё имя.
— Быть может, — кивнул Олаф, отложив рог и перехватив обеими руками свой чудовищный молот, — но Тьорви свою руку вложил в пасть волку, а где ты тут видишь волков? Одни куры да рогатые лошади! Нет, Тьорви не сегодня лишится разящей десницы[27]. Хэй, дорогу!
27
Корабль Франмара называется «Рука Тьорви»; здесь Тьорви — имя божества, которое соответствует известному в нашей традиции Тюру/Тиу (в честь которого, между прочим, в германских языках называется вторник). Согласно «Эддам», у Локи было несколько детей, порождённых им с великаншей Ангрбодой, в числе которых был и чудовищный волк Фенрир. По какой-то причине асы не могли его убить и решили обезвредить, связав особой цепью. Они попросили Фенрира постоять спокойно и не дёргаться: мол, мы хотим опробовать, насколько крепкой вышла цепь, попробуй, дескать, её разорвать. Фенрир сказал, что позволит связать себя, если кто-нибудь из асов поло-жит руку ему в пасть: мол, если я не смогу разорвать путы, а вы не захотите меня освободить, я эту руку откушу. Вызвался Тюр, сын Одина (по другой версии — великана Хюмира), бог судебных поединков и «правильной», статусной войны. Фенрир не смог разорвать цепь, асы его не освободили, и волк откусил Тюру руку. Аналогичный миф бытует, судя по реплике Олафа, и в отношении божества Тьорви.