— Я не подразумеваю никакого неуважения, — поклонился Хаген сдержанно, — и, как сказано в «Перебранке богов», нет в том позора, коль юная дева с мужем возляжет[33]. Я готов заплатить выкуп её чести и быть ей верным мужем, если на то будет её воля — и воля её клана.
— Стоек ты в речах, — хмыкнул Бьёлан, глядя исподлобья. — Но вот что я тебе скажу. Коли по весне эта гагара отложит яйца, а тот сокол улетит в дальние края, не желая кормить птенцов, то я найду сокола хоть на краю земли, хоть на небе, хоть под землёй, и выдерну ему перья. Вместе с крыльями. Понимаешь?
Губы Хагена по привычке начали кривиться в ухмылке, но юноша сдержался. Из уважения к брату, радеющему за счастье сестры, не из страха. Хотя и знал, что Бьёлана Сумарлидарсона стоило бояться. Это во фьордах его звали просто Тёмным. Здесь же он был — Бейлан Трове, то есть Тёмный Альв. Говорили, его настоящей матерью была дева из народа Свартальфар[34], чёрных альвов, дальних родичей и заклятых врагов альвов белых. Иным же местным прозвищем Бьёлана было Сто Десниц — он имел привычку отрубать правые руки поверженным врагам и отвозить их в храм на острове Трове. Говорили, там хранится больше сотни отсечённых рук. Этого Хаген сам не видел. Однако он видел, и не единожды, как сражается Бьёлан Ан-Тайр, и в строю, и в одиночных поединках, и уж всяко не искал с ним встречи на хольмганге.
— От меня не будет детей, — честно признался сын короля двергов и смертной девы. — И, повторяю, я стану обходиться с йомфру Игерной Ан-Тайр, как подобает! Ведомо тебе, вождь геладов, как я умею держать слово, не так ли?
— Не сердись, Лемминг, — вздохнул Бьёлан. — Я тоже не подразумевал неуважения. Просто…
— Не мне сердиться на такого человека, как ты, — с улыбкой прервал его Хаген. — Идём, что ли, выпьем? За дружбу и мир на тысячу лет?
— Долго ж ты собрался жить! — тихо рассмеялся Тёмный Альв.
Однако мирная зимовка на острове Гелтас была Хагену не суждена.
Как-то раз, после праздника Вентракема, викинги засели играть в «Отложи мёртвую». Сперва по мелочи, потом игра повернулась всерьёз. Гремели кости, гремели над зелёным сукном проклятия и возгласы радости при удачном броске. Когда ставки перевалили за полсотни марок, Хаген покинул стол и пошёл пить пиво — везение не бесконечно! За сукном оставалось всё меньше народу, ставки лезли до небес, очки уже было некуда записывать — клочок пергамента затёрли до дыр. Кликнули Хагена — запоминать, сколько кому выпадет.
— А чего сразу я? — возмутился он. — У Фрости память не хуже моего!
— Фрости успел напиться, — заметил со смехом Энгель Тольфинг, — а ты покуда — нет. Иди, не выделывайся! А то я нашего Рагнвальда без порток не оставлю.
Ради такого дела Хаген согласился. Себе на беду.
Последняя игра шла долго и с остервенением. Энгель скрипел зубами, у Рагнвальда Жестокого подрагивали пальцы. «Мёртвые» двойки да пятёрки откладывали редко, набирая очки, словно хвою на плащ в родных лесах Энгеля. Когда же счёт перевалил за полторы сотни, у Рагнвальда вдруг дёрнулась рука, и две из пяти костей выпали двойками, а три — пятёрками. Все — «мёртвые». Все. Серебро насмарку.
— Играем дальше, — ровно процедил Рагнвальд.
— У тебя деньги вышли, — злорадно напомнил Энгель.
— Хаген, займи сто марок, — бросил Жестокий.
Нет бы отказаться, соврать — нету, мол, ни медяка! — но Лемминг отсыпал серебро. Руки опередили голову. Любопытство, раж охоты пересилили здравый смысл.
Рагнвальд мрачно усмехнулся, хлопнул его по плечу — и отыгрался. Хотя и без прибыли.
— После Йолля отдам, — осклабившись, обещал побратим Орма Белого.
Хаген не возражал.
Вот прошёл Йолль, потом — праздник Торри. Близилась весна. Не таяли ни снега, ни льды, но таяли сбережения Хагена. И настал-таки день, когда он напомнил Рагнвальду о долге.
— Какой долг? — изумился тот. — Какие сто марок? Какие кости?
— Мёртвые, — усмехнулся Лемминг. — Пять «мёртвых» костей. Две двойки, три пятёрки. Припоминаешь? Или Мунин, вестник Отца Павших, давно покинул тебя?
— Послушай, Лемминг, — кривясь, как от зубной боли, сказал Рагнвальд, — я думал, ты мало похож на тех купчин, что одалживают деньги друзьям. Я думал, ты щедрый витязь, и знаешь, что такое великодушие. Немного толку затевать нам ссору из-за такой мелочи!
И невзначай положил ладонь на рукоять ножа за поясом.
— Теперь Мунин покинул меня, — тихо сказал Хаген, прищурившись, — ибо не припоминаю, чтобы мы ранее звались друзьями.
— Так ты не друг мне? — нахмурился Рагнвальд, и в его иссиня-серых глазах юноша разглядел безжалостную сталь — свой смертный приговор. Но — не дрогнул:
— Мы бились в одном строю, ходили на одном борту, пировали за одним столом. Это делает нас соратниками, собратьями, но — не друзьями. На том стоим.
— Вот как? — мрачно усмехнулся Рагнвальд. — Ладно же! Отдам по осени, как вернёмся из похода. Или даже там, в Эйреде, коль ты такой скаредный и неуступчивый.
Хаген понял, что придётся на сей раз ему отложить «мёртвую», но вмешался Хродгар:
— Вот уж хрен тебе, Рагнвальд сын Рольфа! Не добавится тебе чести, коли ты не отдашь долга, и никто больше не скажет, что слово твоё крепко!
— Особенно после того, — нашёлся Хаген, — как я сложу о тебе нид. Я в этом силён, знаешь ли.
Рагнвальд склонился, бледный от ярости, и прошептал:
— Ты не посмеешь! Или…
И, глядя на ледяную улыбку в глазах Лемминга, резко распрямился, обвёл взглядом зал:
— Я вызываю тебя на хольмганг, Хаген Альварсон! Вы, братья, все станьте свидетелями. Завтра на рассвете, на том оружии, что выберет сам Лемминг, на шхерах. Что ты скажешь мне?
Расплылся в волчьей улыбке, свысока поглядывая на Хагена. Ждал, что тот одумается, скукожится в ужасе, станет просить прощения… Не дождался. Не покинула усмешка лица Лемминга. Только заледенело море в его глазах.
Не серо-зелёных, как обычно. Серых. Как сталь. Как небо над суровыми волнами.
— Бери оружие, какое сам знаешь, — процедил Хаген, — встретимся поутру на шхере.
И вышел прочь.
— Биться станем до смерти, щенок! — бросил Рагнвальд ему вдогон.
Отговаривали Хагена мало. Знали — не поможет. Только Хродгар предложил:
— Знаешь, есть такой обычай — тот, кого вызвали на хольмганг, имеет право назвать своего защитника. Чтобы тот вышел вместо него. И вызвавший тогда уже не может уклониться, не прозвавшись ниддингом. Если ты назовёшь меня — почту за честь!
— Это не по мне, — сказал Хаген, спокойно раскуривая трубку, хотя руки всё же тряслись, — но у меня будет просьба к тебе и Торкелю. Поедете со мной как свидетели.
— Уж конечно, поедем! — воскликнул Торкель. — Отомстим за тебя, дуралея…
…Кто уж нашептал Игерне, осталось тайной. А только дочь Сеаха набросилась на Хагена с кулаками, проклятиями, отборной бранью и сверканием очей:
— Ты… ты… ты! Да кем ты себя возомнил!? Даже я знаю, кто такой этот Рагнвальд Рольфсон, и отчего прозвали его Жестоким. А ты! Ты же ходил с ним в походы. Ты видел, как он дерётся. Я не видела, а ты — видел! Ты спешишь умереть, и думаешь, что жизнь — такое сложное дело? Кому станет легче, когда тебе разобьют глупую голову? Тебе? Мне? Голове твоей? И — за что, боги, за что!? За жалкие сто марок… Ну что мне с тобой делать? Что тебе сказать?
Едва не плакала. Раскраснелась и была чудо как хороша. Хаген обнял её, крепко прижал ко груди, у всех на виду. Зарылся лицом в её волосы. Горячо прошептал ей на ухо:
— Что делать? Я скажу тебе, что -
34
Тут небольшая путаница. В скандинавских источниках под словом svartalf понимают собственно дверга — «тёмного альва», карлика, в противопоставление альвам светлым. В данном же случае речь, видимо, идёт о тех, кого знали на Шетландских и Оркнейских островах под именем trow, trowe. Сведения о них противоречивы. Этот народ живёт под землей и не любит солнечного света, владеет магией, облик изменчив, к людям относится с брезгливым равнодушием. Это, скажем так, тёмная сторона архетипа Старшего Народа.
35
«Песня о Хельги сыне Хьёрварда» из «Старшей Эдды», строфа 45. В оригинале, разумеется, «Свава» вместо «Игерна», «Хьёрварда» вместо «Рольфа».