— Что ты можешь сказать мне? — повторил Хаген. — Молви: failte, failte, muirn is clu dhut![36]
— Да ну тебя! — сдалась Игерна. — Что б хорошее выучил…
— Эй, братец-лемминг! — раздалась знакомая хрипотца. — Хватит сырость разводить. Иди, там тебя Олаф спрашивает.
— Олаф который? — обернулся Лемминг.
— Олаф Безродный, — усмехнулся Хравен сейдман, — и я не советую тебе мешкать.
— А чего это он тут забыл? — удивился Хаген, выпуская Игерну из объятий.
— Идём-идём, — поторопил колдун. И добавил уже в переходе, — ничего-то ты не знаешь, Хаген Альварсон, муж державный, как я погляжу! Завтра вечером будет большой совет, и Арнульф весьма рассчитывает на твоё присутствие. Так что ты уж постарайся не умереть.
— Ну ты-то всяко меня поднимешь, не так ли? — съехидничал Хаген.
Чародей ничего не ответил.
Хаген же — наконец-то! — устыдился в сердце своём.
Олаф Падающий Молот, прозванный, помимо прочего, Безродным, прибыл на Гелтас накануне вечером по делу, о котором будет сказано позже. Теперь же, обменявшись с Хагеном приветствиями, протянул ему длинный тяжёлый свёрток:
— Я слыхал, ты отправляешься на хольмганг с самим Рагнвальдом Жестоким? У меня будет к тебе просьба. Сидел я в Хринг Свэрдан и выковал этот меч… да, разверни, погляди. Хорош ли?
— Хорош, и хорош весьма, — с уважением проговорил Хаген, развязывая фридбанд, извлекая из ножен клинок длиною в полтора альна, не слишком широкий, сужающийся ближе к острию. То был мэккир — меч, заточенный для колющих ударов. Рукоять можно было держать и двумя руками — для большей устойчивости, в хьяльте блестел бронзовый жёлудь, кисть прикрывала короткая гарда, скошенная под острым углом к клинку. На клинке же, с другой стороны от клейма, гордо вышагивала коронованная рысь с секирой в лапе — тонкая золотая нить легла в гравировку на стали. Красота!
— Хочу, чтобы ты опробовал его в бою, — заявил Олаф.
— А что сам не опробовал? — удивился Хаген.
— Да как-то не случилось, — пожал могучими плечами кузнец. — Я травил его кровью дракона, закалял в пламени на толчёной печени трёхглавого турса…
— Как он зовётся? Дал ли ты ему имя?
— Альрикс — ему имя, — не без гордости заявил Олаф.
— В честь древнего Альрика конунга? — уточнил Хаген.
— Не только, — усмехнулся мастер. — Аль-Рикс, «Справедливый»[37], вот имя змея крови!
Хаген любовно оглядел мэккир, щёлкнул по клинку, вслушиваясь в угрожающий звон. Рассмеялся, зло и счастливо, глядя в глаза ученику Видрира Синего:
— Воистину, Олаф Чародей, ничего не порадует так мой дух, как если оправдается имя твоего меча в моей руке! С превеликим удовольствием я выполню твою просьбу.
И поклонился в пояс довольному мастеру.
За час до полуночи Хаген покинул замок. Один. Пешком. Прихватил лишь факел, мех крепкой ржаной акавиты да острый кремневый нож. И отправился на побережье.
— Ты куда? — нахмурился Хродгар.
— Помолиться, — кратко бросил Лемминг, не оборачиваясь.
— Добро, — с облегчением выдохнул вождь. — А то я подумал было, что плохо знаю тебя, сын Альвара, никогда не уклонявшийся от поединка.
Хаген усмехнулся в усы и молча покачал головой.
Уте-Дрангом звалась одинокая скала недалеко от берега. Торчала из волн исполинским обломанным клыком. Нынче же туда можно было добраться по льду: торосам по кромке моря держаться ещё месяц-полтора! То было мрачное безлюдное место, и люди говорили, что в той скале живёт недобрый дух — грим, тролль или мара.
Хорошее место, чтобы молиться богу мёртвых. А полночь — хорошее время.
На Уте-Дранге Хаген воткнул факел в расщелину меж камней, разделся до пояса, дрожа от холода, растёрся акавитой и щедро принял внутрь, морщась и шумно выдыхая. Затем провёл острым кремнем по левому предплечью, покрывая скалу рунами крови. Стал на колени, поднял над головой окровавленный нож и трижды выкрикнул в ночь, призывая аса тайным именем:
— Один! Один!! ОДИН!!!
Замолк, прислушиваясь. В ответ раздался краткий одинокий вой — скорее пёсий, чем волчий.
— Так, стало быть? — отметил Хаген задумчиво. И продолжил:
— Всякий сведущий скажет, что ты, Эрлинг из асов, не всегда даруешь победу сильнейшему. Сильнейших ты избираешь себе для участия в великой битве в Час Рагнарёк. Ведомо всем — из нас двоих Рагнвальд сын Рольфа, по прозвищу Жестокий, лучший боец, чем я, и он более достоин светозарного Чертога Павших! Я же ещё должен послужить тебе в Срединном мире. Древо судьбы моей едва укоренилось, едва пустило побеги. Боюсь ли я смерти? Ха! Знай я, что свершил хоть одно значимое дело, скопил хоть малую толику удачи, сокровища духа — не стал бы взывать к тебе, Отец Павших! Но неизведанное страшит меня. Не хотелось бы принять напрасную смерть. И с этими словами жертвую тебе свою кровь, ибо на чужую есть мне запрет. Ныне вверяю себя твоему сыну, Тьорви Однорукому, и твоему внуку, Форсети Знатоку Закона, и пусть они рассудят наш поединок по правде. Здесь кончается моя молитва.
И едва отзвучали слова, налетел резкий порыв ветра, едва не свалив Хагена со скалы. Раздался во тьме холодный смех, и вторил ему тяжкий стук копыт. Хаген обернулся.
Никого. Пустынный берег, лишь ветер метёт позёмку, да волны бьют во льды.
На обратном пути Хаген обнаружил на снегу свежие следы подков.
И не мог истолковать, хороший ли это знак.
…ветер кружил над Уте-Дрангом, стряхивая с незримых крыл редкую перхоть снежинок. Снег оседал на голове Хагена, окрашивал волосы ранней сединой. И пробирал до мозга костей насмешливый голос:
— Скольких людей ты сам отправил на тот свет, не делая различия между взрослыми и детьми, мужами и жёнами, знатными и незнатными, крещёнными и язычниками? Сколько ростков семян судьбы не увенчались кронами, пресечённые твоим топором? А теперь ты трясёшься, как последний ублюдок, ты дрожишь за свою жизнь, как тряслись и дрожали убитые тобою. Что ты на это скажешь, презренный? Чем твоя жизнь и судьба ценнее?
Чьи речи звучали над Уте-Дрангом? Небесного божества? Подземного чудовища? Духа-покровителя, вещего двойника? Или то был голос пробудившейся совести Хагена? Внук конунгов не знал. Просто слышал злые, горькие слова в сердце своём.
— Ты во всём прав, дух многомудрый, — сказал Хаген в пустоту весенней ночи, — жалок я и ничтожен в своих устремлениях, и ничем не лучше прочих людей, живущих и умирающих под хмурым челом Имира[38]. Но я прожил так, как прожил, и мало о чём сожалею. Коли суждено мне пасть от руки Рагнвальда Жестокого — быть посему. Хотя его жизненные устремления, думается мне, ещё более жалкие и ничтожные, нежели мои. А сто марок тут и вовсе ни при чём.
Что это было? Сон? Воспоминание? Бред? Хаген не мог бы сказать с уверенностью. Запомнил только, как ветер подхватил его слова и разметал над прибрежными льдами, как эхо выбивало рунами в торосах: БЫТЬ ПОСЕМУ…
Пришёл в себя от собственного смеха.
Игерна сделала вид, что спит.
С Хагеном отправились на остров Хродгар и Торкель, как и обещали. С Рагнвальдом поехали Кьярваль Плащевые Штаны и тот самый Энгель из Тольфмарка, который едва не оставил Рагнвальда без единого медяка. Теперь он явно переживал, что его везение в игре обернулось для соратников оружейной сходкой, и весьма усердно выравнивал поле для поединка да выгораживал его орешником.
— Я стану биться «ведьмой щитов», — заявил Рагнвальд, снимая чехол с полумесяцев двуручной секиры, родной сестры той скъяльда-мары, которой так ловко сражался Хродгар Тур, разве что у секиры Жестокого древко было красным. — Есть возражения, Лемминг?
— Ни малейших, — Хаген повесил малый щит «луна борта» на спину, извлёк из ножен меч Альрикс, провёл пару-тройку выпадов, разминаясь. Солнце багровело над восточным краем моря, щедро даря червонное злато волнам и прибрежным льдам. Под ногами скрипел кровавый снег.
38
Имеется в виду основной скандинавский космогонический миф, согласно которому мир, в котором живут люди (Мидгард, «Срединная Усадьба»), был сотворён Одином и его братьями Вили и Ве из фрагментов тела древнего великана Имира: небо — из его лба, леса — из волос, море — из крови, горы — из костей, облака — из мозгов, и т. д. «Огонь Рокового Часа» — великан Сурт и сыновья Муспелля, связанные с огненной стихией, которые в Рагнарёк станут сражаться с асами и героями.