Через две недели она сообщила, что забеременела от меня.
Что ещё я могу поведать тебе?
После случившегося в моём сердце поселилась тревога. Я чувствую, что Браннгхвен знает гораздо больше о том пророчестве, чем открыла мне. В её глазах я читаю превосходство надо мной. Я вижу, что в ней нет ни капли любви ко мне и что она позволила мне вторгнуться в её жизнь и в её тело лишь ради того, что она считает высшим благом, которое для неё кроется в том, чтобы выполнить то, ради чего она рождена. И она не задаётся вопросом, справедливо ли это предназначение, если рассматривать его с человеческой точки зрения. Она просто выполняет его. Я же чувствую себя обманутым, ведь моя чуть ли не безумная страсть к Браннгхвен оказалась обыкновенной приманкой. Через эту страсть меня заманили в сети, расставленные каким-то варварским жрецом.
Человек — разумное существо, но разум мне сегодня не помогает. Да и можно ли призывать к здравомыслию того, кто вдруг обнаружил, что путь его жизни идёт по глубокому ущелью, с обеих сторон которого возвышаются непреодолимые стены? Я не могу ступить ни вправо, ни влево. Я обречён двигаться туда, куда меня гонит это проклятое пророчество. Я спрашиваю себя: как могло случиться, что я приехал именно в Британию? Неужели я не мог выбрать никакой другой римской провинции? Но тут же я отвечаю себе: а разве там не поджидало бы меня тоже какое-нибудь пророчество? Разве можно обмануть замысел небожителей?
Прощаюсь с тобой, мой друг.
Будь здоров.
Фабий Страбон, грузный пожилой человек, прошедший через многие поля сражений, обернулся, когда в дверь его дома вошёл Гай.
— Слава Цезарю, — Гай вытянул руку, салютуя. Поверх пальцев поднятой руки он увидел задумчивое лицо Фабия, морщины у глаз.
— Здравствуй, Гай, здравствуй, мой мальчик. Не желаешь ли выпить вина?
— Да, военачальник, спасибо.
— Прекрасно, — Фабий хлопнул в ладоши и велел появившемуся из соседней комнаты рабу: — Пуйл, накрой на стол. Принеси вина, а на закуску подай варёных моллюсков, которых доставили вчера с моря, и филе кабана, — затем военачальник повернулся к Гаю. — Обойдёмся без излишеств, ты согласен, Гай?.. Я слышал, твоя женщина должна вскоре родить?
— Она обещает, что подарит мне сына, — ответил молодой человек, слегка улыбнувшись.
— Ты намерен признать[29] его?
— Да. Великий Юлий признал однажды сына Клеопатры, хотя всё его окружение было настроено против этого.
— Во-первых, то был великий Юлий. Во-вторых, Клеопатра была царицей Египта. Ты же привёл в дом дочь обыкновенного варвара.
— Я знаю. Она не из рода вождей. Но варвары отзываются о Браннгхвен с таким почтением, с каким не говорят даже о родовитых женщинах. Вдобавок, я чувствую в ней божественную силу…
— Не обижайся на мои слова, — сказал Фабий. — Я лишь хотел напомнить тебе о том, с чем ты можешь столкнуться в недалёком будущем. Сам-то я считаю, что прав был Платон, говоря: «Нет царя, что не произошёл от раба, и нет раба не царского рода».
— Я готов признать рождённого ею сына, — повторил Гай. — Боюсь, что мои чувства к этой женщине не поддаются описанию. Любовь — мелкое слово, чтобы выразить моё состояние.
— Но ты не раз говорил, что она вызывает в тебе страх, — напомнил Фабий. — Я сам слышал это от тебя.
— Да, — согласился Гай, — и виной тому моё чувство, его необузданность. Разум подсказывает мне, что я давно должен был порвать отношения с Браннгхвен, но увы…
— Желания у тебя в разладе с замыслами, не так ли?
— Оставим эту тему… Последние дни у меня болит голова и тревожат беспокойные сны.
— Виной тому климат, он тут отвратительный, — закряхтел Фабий.
— Поначалу я чувствовал себя здесь вполне уверенно, — задумался Гай, — мне даже нравилось тут. А теперь я всё больше тоскую по Риму, особенно мне не хватает книг.
— Дело не в том, чтобы книг было много, а в том, чтобы они были хорошие… Впрочем, я тебя понимаю, здесь всё иначе, — кивнул Фабий Страбон. — Заметь, мы топчем землю Британии уже со времён великого Юлия Цезаря, но до сих пор никто из нас не чувствует здесь себя спокойно и уютно. Более шестидесяти лет наши легионеры регулярно строят здесь крепости, но восстания британцев продолжаются, вспыхивают новые безумные войны…
— Разве слава Рима основана не на войнах? — не то спросил, не то выразил своё мнение Гай.
— Послушай-ка, — Фабий взял со стола свиток и начал читать: — «Скольким столетьям надо протечь, чтоб, забывши войну, простил тебя правнук? Новая нива когда возрастит незапятнанный колос? Раньше придут другие войска, и новым злодействам ты представишь поля с непросохшею римскою кровью».
29
Тотчас по рождении ребёнка, его клали у ног отца, и если тот подымал его, значит, он признавал новорождённого своим и хотел, чтобы его вскормили. Оставляя же его лежать у ног, он как бы заявлял, что ребёнок ему не нужен. Тогда младенца выносили на дорогу, где он умирал от голода и холода, или становился добычей собак, или же подбирался особыми предпринимателями, которые выхаживали его, чтобы продать в рабство.