— Ты оказался прав, мой друг, — шептал Траян Публий, вертясь на жёсткой лежанке. — Теперь я терзаюсь, не в силах принять предсказание, что в Британии моя жизнь закончится. Не повернуть ли мне назад? Ах, как бы хотелось мне, чтобы кто-то разуверил меня в предсказаниях этого варвара. Но я почему-то верю ему, совершенно верю. Верю, что родится у меня дочь, хоть и не знаю, кто будет её мать. Всемогущий Юпитер, снизойди ко мне и скажи, что ты не гневаешься на меня и не угрожаешь мне муками Аида. Боги, пошлите мне крепкий сон. Мне хочется выспаться и убраться подальше из этих мест.
Но каждую следующую ночь в течение недели Траян Публий по прозвищу Прекрасноликий видел перед собой образ грязного седовласого галла. Старик раскачивал разведёнными в стороны руками, подражая птице, и в молчании двигался вприпрыжку перед Траяном. Когда он исчезал, римлянин немедленно просыпался, чувствуя сильнейшее сердцебиение и дрожь всех внутренностей.
День ото дня ему всё сильнее хотелось оказаться в шумном обществе высокородных людей, дешёвые деревенские таверны вызывали в нём отвращение, поговорить там было не с кем. Дважды ему встречались путешественники с небольшими свитами, но Траян вынужден был проезжать мимо. Ему становилось удушающе стыдно за то, что нечем щегольнуть перед благородными гражданами, да и рассказывать об унизительном своём отъезде из Рима вовсе не хотелось. Краснея, он отводил глаза и торопился скрыться. Его угнетало, что он довольствовался единственным рабом и не мог блеснуть роскошью.
— Почему ты смущаешься, господин? — не удержавшись, обратился к нему Тразил. — Какое тебе дело до них? Меня вот не заботит мнение окружающих.
— Ты раб и рабом останешься, — злобно воскликнул римлянин и хватил слугу плёткой по спине. — Что ты смыслишь в настоящей жизни?
— Я думаю, что смыслю столько же, сколько и ты, господин, — Тразил съёжился, и очередной удар оставил грязную полосу на его плечах, разорвав рубаху. — Но мне приходится сносить больше побоев, поэтому я более стойкий.
— Я тебя убью, кривоносый!
— Это лишь затруднит твоё путешествие, хозяин. Кто будет служит тебе, как служу я, умеющий угадывать твои желания до того, как ты выразишь их словами? — раб благоразумно заставил своего мула сделать несколько шагов в сторону, чтобы избежать новых ударов. — Подумай лучше, мой господин, чего бы тебе хотелось сейчас больше всего.
— Хочу женщину. И чтобы она высосала из меня всё до последней капли!
— Этого добра хватает повсюду. Спросим в первой же деревне. Вон уже под горой виден дым, кто-то жарит мясо в харчевне…
— У кого я могу купить здесь женщину, чтобы провести с ней ночь? — крикнул Траян, останавливая коня перед трактиром.
— Ты вряд ли отыщешь в нашей деревне рабыню, которая удовлетворит твой изысканный вкус, благородный господин. Зато в том дальнем домике, что на самом краю деревни, живёт Энотея. Так вот она торгует своим телом за кусок хлеба. И смею тебя заверить, что она — настоящая волчица[15]…
Энотея вышла навстречу Траяну, тряхнув только что вымытыми волосами и оправляя подол туники, прилипший к мокрым бёдрам. Её лицо отличалось необъяснимой выразительностью, от которой начинало сосать под ложечкой.
— Как тебя звать? — голос прозвучал низко, чуть ли не из самого живота, и от неожиданности Траян остановился. — Тебя пугает мой голос? Не беспокойся, вскоре он станет возбуждать тебя не хуже, чем зев моей любовной пещеры. Есть ли у тебя имя, патриций?
— Траян Публий.
— И тебя наверняка прозвали Прекрасноликим, — хмыкнула Энотея.
Траян вздрогнул так же, как вздрогнул, когда галл говорил ему о Британии.
— Откуда тебе известно это?
— А разве ты не отличаешься утончёнными чертами? — снова усмехнулась женщина и шагнула к гостю. — Может быть, ты спросишь также, откуда мне известно, что ты изнываешь от желания насадить на свой мужской вертел тёплую женскую мякоть?
— Неужели по моему облику всё так легко прочесть?
— Ты прост, Траян Публий, как глиняная тарелка. Как бы умело ее ни раскрашивали узорами, сколько бы разных блюд ни накладывали, она останется той же тарелкой из глины и не превратится в дорогое стекло.
— А не подкоротить ли тебе твой язык, женщина? — он раздражённо дёрнул ноздрями.
— Римлянин, чем в таком случае я стану облизывать то, что называешь своим мужским достоинством? — она приблизилась к нему вплотную и показала между приоткрытых губ затрепетавший кончик язычка. — Войди в мою обитель, да не смотри по сторонам, если не хочешь испугаться бедности, — Энотея провела ладонью Траяну от затылка до шеи, и он сглотнул слюну, ощутив нежность её кожи.
15
Проститутка в античном Риме называлась волчицей (lupa). Судя по всему, это прозвище закрепилось за проститутками с давних времён, что подтверждает легенда о капитолийской волчице, вскормившей своим молоком Ромула и Рема. Традиция гласит, что Ромула и Рема выкормила и воспитала женщина по имени Акка Ларенция, прозванная Волчицей за свою необузданную страсть, не терпевшую, как и любовь настоящей волчицы, никаких законов. Согласно некоторым сведениям, она была одной из самых популярных проституток того времени. Со временем римляне заменили Волчицу Акку настоящей волчицей, так как считали, что будущим царям Рима не пристало быть воспитанниками гулящей женщины. Облик легендарной кормилицы запечатлелся в известной на весь мир бронзовом изваянии волчицы с полными молока сосками. Римляне попытались выбросить из своей истории Волчицу Акку Ларенцию, но народная традиция сохранила память о ней во всех уличных проститутках, называя их волчицами (даже публичный дом назывался словом “лупанарий — lupanaris”, то есть “логово волчиц”).