— Ходят, дадо.
— И что ты им говоришь?
— Не я говорю, Рубинта.
— Она еще мала, чтобы говорить.
— Это не так, дадо. Она глазами показывает, что надо делать, и кивает — так или иначе. Я спрашиваю у нее, она отвечает мне.
— Не знаю, от Бэнга это или от Дэвлы, но боюсь я за тебя. Может, тебе в город уехать, там пожить?
— Пропаду я там, не знаю городской жизни.
— Привыкнешь, — сказал барон. — А пока иди в деревню, к Хулаю, он тебя примет.
— Ты и гаджё туда же послал, дадо! — сказала Ружа.
— Откуда знаешь? — подивился барон. — От Рубинты?
— Да, доченька моя все открывает мне, ничего не таит.
— И что тебе гаджё, помешает он разве?
— Нет, не помешает. И вправду пойду жить к Хулаю, помогать ему буду. Ты бы сказал ему, чтобы он обогрел меня, приютил.
— Я уже говорил с ним, он примет тебя. Скажи, Ружа, а как ты думаешь: от гаджё вред табору будет? Ну, то, что мы ему приют дали? Ведь его власти ищут.
— Не будет от него никакого вреда, добрый он и несчастный.
— Так, — согласился барон, — это тебе Рубинта сказала?
Ружа кивнула.
— Ладно, попробуем ей поверить, но, если что, смотри. Одна жизнь — это богатство, а много жизней — целое состояние, хранить их надо.
— Ты про табор говоришь, дадо?
— О нем, — ответил барон. — Ладно, иди. Я навещу тебя у Хулая…
Митя сидел рядом с Хулаем как завороженный. А старик, увлеченный собственным рассказом, говорил без устали и лишь иногда, замолкая на мгновение, выпускал кольца дыма из трубки.
— Шунэс?[24] — спрашивал Хулай, как бы проверяя внимание собеседника, и, убедившись в том, что тот поглощен рассказом, продолжал: — Вот ты, Митя, меня недавно спросил про крест и про веру нашу. Конечно, многие цыгане верят в Христа. Но это в России. Как пришли сюда таборы да увидели, что надо чем-то от мужиков защищаться, так сразу в церковь направились и кресты надели. Мужики посмотрели на кресты и отстали. Все в порядке, православные. А цыганская вера да цыганская библия — особого рода. Хочу тебе рассказать такую историю. В день какого-то знаменитого святого церковь была полным-полна. И пришел туда один цыган — солдат, чтобы помолиться Богу за совершенные грехи. Раньше-то служили по двадцать пять лет, за это время можно много нагрешить. Но тот цыган вместо молитвенника вытащил из кармана карты и начал их перед собой раскладывать, да еще шептать при этом. Увидел такую картину священник, подошел поближе и говорит: не делай, мол, этого, церковь — не место, где бросают карты, здесь надо молиться. Цыган на слова священника не отвечает и продолжает свои занятия. Видит священник, что ему с цыганом не договориться, и идет за офицером, чтобы рассказать ему, какое безобразие учинил цыган в церкви. Ну, офицер велел немедленно привести цыгана к нему и тут же начал его спрашивать:
«Ты почему, такой-сякой, в церкви карты разбросал и что ты хотел этим самым людям показать?»
Тогда цыган вытащил карты и начал их раскладывать перед офицером, говоря при этом:
«Тут ведь какое дело, господин начальник офицер, эти карты служат мне молитвенником, и одновременно они служат мне календарем. Только по картам я читать умею, а в книгах не понимаю ни «бэ», ни «мэ». Так, например, когда я вижу короля, думаю, что это сам Господь Бог, который нас сотворил и помогал нам. Два зерна на картах рассказывают мне о Старом и Новом завете. Три зерна пробуждают воспоминания о трех молодых людях, которые были брошены в огненную печь, но Бог все-таки сделал так, что они не сгорели, поскольку были крепки в своей вере. Как увижу я четыре зерна на карте, сразу вспоминаю о четырех евангелистах. Пятерка для меня связана с теми пятерыми девушками, которые с зажженными фонарями ожидали молодоженов (по правде сказать, там было десять девушек, но о других пятерых я думать не хочу). Шестерка напоминает мне, что Бог сотворил весь этот мир за шесть дней. Как семерку вижу, сразу же думаю о субботе. Восьмерка вызывает во мне мысли о тех, что спаслись с Ноем в ковчеге. Девятка напоминает мне тех глухонемых, которые после излечения не захотели поблагодарить Бога, десятка — десять Божьих заповедей, дама — королеву, которая учила мудрости царя Соломона. Когда же я вижу короля, то думаю о верности своему царю».
«Ты же говорил, что король напоминает тебе Бога?!»
«Нет, Бога мне напоминает туз».
После такой речи офицер спрашивает цыгана:
«А что ты думаешь, когда видишь валета?»
Цыган ему на это ответил, что сказать-то он может, да опасается кого-нибудь оскорбить…
Офицер ему и говорит: