— Выпить у вас, ромалэ, не найдется?
Цыгане оживились.
— Это другое дело, Митя.
— Так бы сразу и сказал.
— Что же ты, братец ты мой, молчал?
Ему налили водки, и он жадно, одним залпом опрокинул стакан. Закусывать не стал, а только попросил:
— Спели бы что-нибудь, если можно?
— Да что ты, братец ты наш, не до песен…
— Знаю, ромалэ, что на душе тяжело, но, может, песня душу отогреет? — Митя вопрошающе оглядел всех, находящихся в комнате.
Лица понемногу смягчались и стали уже не такими отчужденными. А когда Тари негромким голосом вывел:
цыгане дружно подхватили песню и зазвучала гитара. И вроде бы и не было никакого напряжения и сложностей тоже не было. Неожиданно песня резко оборвалась, и один из молодых цыган сказал:
— А из-за чего, собственно, ромалэ, вся эта свалка началась, а? — И тут же ответил сам себе: — Из-за того, кожаного пацана, который нам деньги был должен, который на счетчике стоял. Валера, кажется, его звали? Это его Седой пришел отмазывать. Кругом мертвяки, а тот пацан гуляет. Негоже это, ромалэ.
Цыгане согласились с ним. И тогда вступил Митя:
— Взяли того пацана. Менты замели. Он с Седым на дело ходил, там его и прихватили. Там же и Седого ранили.
— Да что ты, Митя, что ты говоришь? — возразил ему Тари. — Видел я этого парня, на свободе он гуляет.
— Не может быть, — не поверил Митя, — как это могли его отпустить?
— Понятно все, — сказал молодой цыган, — менты его на цепь посадили и ждут, куда он пойдет. Ты знаешь, Митя, куда он пойдет?
— Догадываюсь, — ответил Митя, — только туда вам хода нет. Это моя забота, я его там сам возьму, если он вам понадобился.
— Ну, этого-то ты нам отдай, если с Седым такие проблемы.
— Схожу гляну на него, — сказал Митя, и цыгане поняли его.
Странно, но жизнь Валерки не представляла для Мити никакой ценности, и сам он был ему совершенно безразличен. Знал Митя, что Валерка побежит к Алине, и решил сходить туда же, хотя это и было опасно. И конечно, не из-за Валерки тянуло туда Митю — он хотел повидать Алину.
— Ты, Митя, поаккуратней, — сказал Тари, — все-таки ты в розыске.
— Ближе к ночи схожу, — ответил Митя и больше к этой теме не возвращался.
И снова зазвучала песня, и голос вывел:
И цыгане подхватили:
И опять пронзительно зазвучал голос:
И снова подхватили цыгане:
Все отошло в сторону, все горести забылись, оставался только голос, который вел за собой:
Песня оборвалась неожиданно, так же, как и возникла, и Митя очнулся. Цыгане сидели молча, занятые каждый своими думами, и только Тари вдруг поднялся и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Да, ромалэ, на всех нас крест, и нет нам избавленья от этого.
— Это что, жизнь наша, что ли? — спросил молодой цыган.
— Понимай как хочешь, — ответил ему Тари, — а я этот крест шкурой чувствую. Тяжел этот трушил. Иногда бывает совсем не под силу его нести.
— Так избавься от него, легко живи, — снова сказал парень.
— Не под силу это человеку, — не согласился Тари.
— Отчего не под силу? — вступил в разговор другой цыган, до той поры молча прислушивавшийся к разговору. — Были случаи, когда рома пытались померяться силами с судьбой. Не все в этом споре уцелели, но все же пытались. Надо для себя понять, какой счет к тебе судьба предъявляет и за что ты отвечать должен, тогда легче вступать в поединок. Хотя каждому из вас, ромалэ, известно: от судьбы не уйдешь. Когда я еще в таборе жил, говорила мне пхури, что, если хочешь с судьбой поспорить, надо достать папоротник (причем только тот, который три года цветет), и сорвать его нужно в двенадцать часов ночи ровно… Пошли мы с одним цыганом к такому папоротнику и стали ждать, когда он расцветет, но не дождались — уснули. А когда обратно возвращались, встретили женщину на дороге…