— Ладно, разберемся, — сказал Митя, — побудь здесь. Тебя примут. А мне идти надо, разобраться с кожаным. С пацаном этим.
— Пусть идет, — согласились цыгане.
— А Ружа? — спросил Митя, и цыгане его поняли. Ведь Руже было объявлено магэрдо, и никто из цыган не мог общаться с ней — ни разговаривать, ни кормить. За дверью шумели цыганки, возмущенные появлением Ружи, но высказать свое мнение в присутствии мужчин они не смели. Да и кто бы послушал их здесь?
— Нет, ромалэ, так дело не пойдет, либо вы пообещаете, что окажете Руже приют, либо я не пойду за кожаным. Вам ведь нужен этот пацан вместо Седого? Нужен? — Митя обвел взглядом находящихся в комнате мужчин.
Вперед вышел Клин, пожилой цыган, неизвестно каким образом оказавшийся здесь: может, к родне приехал, а может, просто так заглянул на огонек. Клина уважали и побаивались даже уголовные.
— Вот что я скажу вам, чавалэ: конечно, закон цыганский надо держать и в поле, и здесь, в городе. Но вы-то оторвались от своих и нечасто исполняете то, что закон велит, — усмехнулся Клин. — Кто вас упрекнет в том, что вы Ружу приняли? Никто.
Цыгане, обрадованные поддержкой Клина, зашумели:
— Мы — городские рома!
— Мы — сами себе закон!
— У нас — свой закон!
И еще раздался голос, который сразу же выделил:
— Что на нас креста нет?!..
— …Что на вас креста нет? — выкрикнул Митя. — Куда ей идти?
— Примем, морэ, не сомневайся.
— Барон одобрит ваше решение, — твердо сказал Митя и вышел из комнаты.
— Да сыр полево Бэнг[29], — сказал кто-то из цыган, когда Митя вышел. И добавил: — Привыкли мы к нему, ромалэ, мне Митя очень нравится, а почему — сам не знаю.
— Это бывает, — сказал Тари, — правда, иногда ошибаешься, но в этом случае, я думаю, мы не ошиблись. Страдает он оттого, что его предали, а сам-то он никого не продавал и нас не продаст.
— Ты, морэ, — вмешался Клин, — забыл, что мужчина из племени рома не должен страдать из-за женщины, не стоит она того. Ты забыл, как решаются такие дела.
— Он — не ром! — ответил Тари. — Он — человек.
— Понять тебя я могу, — сказал Клин, — но поддержать нет. Тебе, цыгану, что за дело до его страданий, или ты не знаешь, как чужаки с нами поступают?
— Знаю, — ответил Тари, — но ведь мы приняли Митю, спасли его, и он стал нашим братом. Он Бамбаю жизнь спас когда-то.
— Слышал я об этом, — сказал Клин, — но его друг лишил Бамбая жизни, а он не отдает его нам.
— Разве ты отдал бы своего друга, морэ? — спросил Тари.
Цыгане не вмешивались в их разговор, понимая, что вопрос, который обсуждается, неразрешим и только судьба сможет развязать этот узел…
А Митя шел к Алине и думал о том, что судьба всегда предъявляла к нему слишком высокие требования, но он на нее не обижался, только задумывался про себя, а хватит ли ему сил на то, чтобы преодолевать все новые и новые препятствия. Правда, во всех его бедах были повинны люди. Митя не хотел причинять зла другим, и в этом заключалась его борьба с собой. Это был трудный поединок. Он ставил себя на место других людей, понимая, что сам никогда бы не поступил так, но их он почти всегда оправдывал.
Зло и благо! Вечные антиподы, разобраться в которых просто невозможно, если судить о них абстрактно, не вдаваясь в те мелочи, на которые всегда обращали внимание цыгане, вынося свои приговоры. Значит, жизнь состоит из мелочей. Так говорил когда-то цыганский старик. «Жизнь — это тоже мелочь, и относиться к ней надо спокойно!»
И откуда в неграмотном цыгане, проведшем всю свою жизнь в кочевье, это понимание основ жизни и смерти, глубокая философия постижения мира, та истина, в которой многие, гораздо более образованные люди не могли разобраться? Это была интуиция людей природы, выводящая их из хаоса, в котором задыхались те, кто не мог себя понять. Логика людей города часто заводила их в тупик, интуиция же, наоборот, приходила к ним на помощь в самые критические минуты их жизни. И — никогда не обманывала и не подводила. Интуиция не ошибалась.
И еще одно тревожило Митю. «А может быть, одиночество — естественное состояние любого человека, данное ему Богом для постижения жизни, и он всю свою жизнь пытается преодолеть волю высшего разума, чтобы заявить о своих ничтожных претензиях к миру?»
Все эти мысли не были для Мити абстрактными, они опирались на собственный опыт. Конечно, можно было балансировать на грани: жить в мире полуслов, полунамеков, полуоттенков, но это было искусственным и ложным. Истина же оставалась неизменной: приходя в мир одиноким, человек и покидает его один…