— Людьми! — повторил за ним Седой. — Повидал я этих людей везде — и в зоне, и на пересылках. За краюху хлеба убивали. «Умри ты сегодня, а я — завтра!»
— Блатной закон, — зло сказал Митя, — в мире, кроме блатных, разве нет никого?
— Понимаю я, Митя, что ты хочешь сказать, но ты, хоть и старик почти, а по душе мальчишкой остался. Видишь в людях только хорошее.
— Иначе и жить не стоит, — ответил Митя.
— А руки-то, небось, успел в крови замарать?.. — отвернулся Седой.
— Ты не трогай того… Разве это люди? Я думал, она моя половина, а она курва. И он, самый близкий друг?.. Кто он, по-твоему?
— Это сплошь и рядом, Митя. Это жизнь, а ты в облаках летал. Хорошо, хоть сейчас на землю опустился.
— Ничьей крови мне не надо, Седой, и денег не надо. Но жизнь эту, ты правильно говоришь, я до сих пор понять не могу. Судьба меня бросила к цыганским ворам, но душа моя не лежит к этому. А как уйду, ведь они меня от ментов укрывают?
— Про тех двоих, которых ты угрохал, я не говорю, — перебил его Седой, — про твою бывшую и ее дружка. А вот потом-то, когда с цыганами связался, разве не тронул никого?
— Тронул, Седой, тронул. Да случайно вышло, и тот, кого я тронул, не человек, а падаль. Он других людей ниже себя считал, за рвань какую-то. А ведь в каждом человеке душа живет, и болит она, и скорбит о жизни.
— Это так, — подтвердил Седой, — что-то больно серьезный разговор у нас с тобой получается. А нам надо земные дела решить, правильно я говорю? Помнишь, Митя, как мы с тобой по набережной гуляли? Ты меня водил, а я не хотел, все заманивал тебя пойти да напиться. А потом, в тюрьме, я эти прогулки долго вспоминал…
— Прошлое и у меня болит, — сказал Митя. — Ты ведь вроде бы бросил все, завязал, а сейчас опять. Зачем тебе это? А если поймают, на старости лет — тюрьма! Что, тебе денег мало?
— Денег у меня полно, а вот как глянул, что вокруг творится, так душа моя и возмутилась.
— Ничего ты не переделаешь, Седой, не под силу тебе это. Люди остаются людьми, и много чего у них внутри таится. Бывает, снаружи чистенькие, а наступит момент, и все из них выскакивает: и ложь, и зависть, и даже ненависть. Беспричинная ненависть к другому человеку.
— Это я повидал, — кивнул Седой. — Только вот сегодняшним гадам, которые из всех щелей повылезли, пощады от меня не будет.
— Ох и много же их, Седой, много! Не управиться тебе со всеми. Пока до кого-нибудь доберешься, тебя прихлопнут, как муху.
— Наверно, Митя, так и будет, но кое-кто от меня поплачет.
— А пацана этого, Валерку, разве тебе не жаль?
— Чего его жалеть, он отрезанный ломоть! К деньгам без меры рвется, к красивой жизни, а как она достается — сам знаешь. Пусть понюхает крови. Не уйти ему.
— Так ты его уже в крови испачкал?
— Был он со мной на деле, — уклонился от ответа Седой.
И Митя понял, что кровь уже пролилась. Они посидели еще немного, потом встали и, кивнув друг другу, молча пошли в разные стороны…
Цыгане шумели, спорили, стараясь перекричать друг друга. В табор приехал Савва, и это было событием. Удивительно, но в последнее время он всегда появлялся именно тогда, когда уезжал барон. Цыгане любили Савву, знали о его отношениях с бароном, и многие из них были на стороне молодого рома. Закон цыганский непреложен, но жизнь сильно изменилась, и нельзя не замечать этого. Как можно замыкаться в собственном мире, когда этот мир сузился до предела и трудно стало затеряться в просторах России.
Савва поднял руку, и воцарилась тишина. Даже старые цыгане замолкли в ожидании того, что он скажет.
— Ромалэ, — начал Савва, — я никогда не шел против цыганского закона, но он устарел!
Среди цыган снова поднялся шум.
— Что ты хочешь сказать, Савва?
— Объясни!
— Дэвлалэ![12] Что он говорит?!
Выкрики продолжались бы еще очень долго, но Савва снова поднял руку, и цыгане притихли.
— Я скажу, ромалэ. Вы все, как лошади стреноженные, ходили по кругу и боялись из него выйти. Делай то, что говорит закон, — и все. Но закон слеп и не видит, что все вокруг другое. Вы живете так, как жили тысячу лет назад.
Вперед вышел старик, и опираясь на массивную палку, с достоинством произнес:
— Мы любим тебя, Савва, и даже перед бароном всегда защищали, но ты — щенок. Если бы не наш закон, на земле не осталось бы ни одного цыгана. Если бы мы прислушивались к тому, что говорят чужие, давно уже погибли бы все до единого. Чего ты добиваешься? Все крутишь и вертишь, а главного не хочешь сказать… Тебе не нравится кочевье? Ты хочешь в город уйти? Говори, не скрывай. Если хочешь уходить — уходи, но не тяни за собой других.