Они вышли на деревянный настил, примыкающий к коридору. Остановились.
— Кажется, кто-то ходит, — послышался голос внизу.
— Глянь, — донеслось в ответ, — да поосторожней.
Арнольдыч приложил палец к губам и тихо сказал:
— Я вперед пойду.
Арнольдыч первым принял в себя цыганский нож и без стона упал на деревянный настил.
— Не стреляй, Седой! — крикнул Митя. — Уходи, я отвлеку их.
И Митя стал спускаться по деревянной лестнице. В лицо ему ударил луч карманного фонаря.
— Ты, морэ?! — вскрикнул молодой цыган. — Как здесь оказался? — удивленно оглядывал он Митю. — Дэвлалэ! Кича, иди сюда. Это Митя!
— Да ты что?! — отозвался голос.
— Что ищете, ромалэ? — спросил Митя. — Тот, кто вам нужен, давно ушел, нет его здесь.
— Откуда знаешь?
— Сам его ждал…
Голоса посовещались.
— Ладно, подождем еще.
— А может, он его предупредил?
Снова зажегся свет фонаря, к Мите подошел Савва.
— Вот ты какой стал, — сказал Савва, — говорили мне рома. Таким я тебя и представлял. Что ж, поговорим.
— Не здесь же, — отозвался Митя. — Позже. А Седой ушел, зря время теряете. Больше он сюда не вернется.
— Чего ты встрял в наши дела? — спросил Савва.
— Я же знаю, Савва, что уголовные тебя не интересуют. Почему ты здесь?
— Кровь цыганская пролилась, — был ответ.
— Барон все решил, — сказал Митя.
— Я по-другому думаю, — отозвался Савва. — Ладно, пошли отсюда. На этот раз ускользнул пахан.
И Савва повернулся и пошел не оглядываясь, как будто бы был уверен в том, что Митя идет следом.
Машина ждала их неподалеку, и через полчаса все уже были на цыганской квартире, где их ждали.
— Хассиям![13] — воскликнул открывший им дверь молодой цыган, когда увидел Митю. — Где ты его отыскал, Савва? А мы пол-Москвы облазили. Думали, сбежал?!
И так это было сказано, что Митя, несмотря на всю серьезность обстановки, рассмеялся и развел руками:
— Куда же я от вас сбегу, ромалэ? Нет мне без вас дороги!
— Ой, врешь, морэ, по глазам вижу, что врешь, — ответил парень. — И все-таки, Савва, где ты его нашел?
— Друга он своего спасал, — ответил Савва, — того, которого мы ловили…
— Садись, морэ, рассказывай, — сказал молодой цыган, — все равно тебе выбирать придется: или мы, или он!
— Да, — с тоской протянул Митя, — куда деваться, загнали меня в угол. Зачем вам жизнь Седого? Отдаст он ловэ, отдаст.
— Что ж до сих пор не отдал? — спросил Савва. — И дело было бы закрыто, а то мороки много, а времени нет.
— У него нет сейчас, но он достанет!
— Врешь ты, Митя. Слышал я, что твой Седой недавно большой куш взял, — усмехнулся Савва, — а платить не хочет.
— Его деньги — его заботы, — ответил Митя, — но, насколько я Седого помню, он никогда денег не жалел. Деньги для него — пустота.
— Что же он людей за них гробит? — снова вмешался молодой цыган.
— А ты, — поинтересовался Митя, — давно руки отмыл?
Парень угрожающе двинулся к Мите, но Савва остановил его взглядом.
— Погоди, не время, еще не поговорили.
— Нам с тобой делить нечего, вины за мной перед вами нет, а то, что друга вам на съедение не отдаю, так это вы сами должны понимать, ведь не выродок я, а человек. Жизнь вы мне спасли, приют оказали, все это верно… Что же, я за это рабом вашим должен быть?
— Не заводись, — сказал Савва. — Но сам посуди. Меж двух огней стоять всегда опасно. А один ты быть не сможешь, не такой человек. Так что отдай Седого. Скажи, где его лежбище, где он может скрываться? И мы тебя в покое оставим. И жизнь его не хотим брать, а только деньги. Что же он бегает?
— Говорил я уже, если он не отдает деньги, значит, нет их у него сейчас. Появятся — отдаст, чтобы только с вами развязаться. Зачем ему лишние хлопоты?
— Ладно, Митя, верю я тебе, не знаю почему, но верю. Не будем искать Седого, дадим ему время. Но если он тянуть станет — крышка и ему, и тебе, ведь выходит, что ты за него ручаешься?!
— Ручаюсь, — сказал Митя.
И сразу обстановка изменилась: и напряжение как будто рукой сняло, и гитара появилась, и стол был накрыт, и песни зазвучали. Митю всегда удивлял этот мгновенный переход от радости к горю, от печали к веселью. Так перестраиваться умели только цыгане.