— И ты, Тари, веришь?
— Воры носят крест для самозащиты. И перед тем как на дело идти, часто молятся. Трушил[20] для всех по-разному значит. Некоторые большие золотые кресты носят, чтобы показать, какие они богатые да солидные. Кто для красоты, для фасона надевает, а тот, кто истинно верит, тому не золото важно, а сам факт веры. Ведь праздник всегда для того открывается, кто навстречу идет…
А пока этот разговор шел, в близлежащей деревне барон встретился со старым цыганом Хулаем[21]. Дело у него к нему было безотлагательное.
— Что-то неспокойно в деревне, — сказал Хулай, — ты бы увел табор.
— Пошумят и успокоятся, — ответил ему барон, — не впервой это.
— Озверел народ. Что-то я не припомню, чтобы такое раньше было, — не согласился Хулай.
— Не народ это, сверху мутят воду, друг с другом стравливают. Удобно это, можно свой интерес поиметь.
Хулай согласно кивнул.
— Ты, Хулай — хозяин, — продолжал барон, — жизнь по-другому понимаешь, свои корни чтишь.
— Корням моим, морэ, почитай, лет триста, если не поболее. О тех, кто в Россию пришел когда-то, мы уже мало знаем, но вот тех, кто в хорах пели, помним хорошо. Старики-то разное говорят, вот и знаю я одну такую историю любопытную.
Мотался табор туда-сюда, цыгане коней меняли, песни пели, цыганки гадали — все как обычно. Но как-то раз приехали городские цыгане, из хора, послушали-послушали, как у нас поют, и забрали с собой одну из наших цыганок. Красавицей она была, а уж пела так, Бог ты мой, так пела…
В городе граф Воронцов в нее влюбился и стал с ней жить. Конечно, если бы она его не полюбила, это дело не сладилось бы. У цыган это строго. Но у них все обоюдно было. Прожила она с графом в радости и согласии несколько лет…
— Бросил? — перебил Хулая барон.
— Что ты, морэ, не дай Бог! Умер граф, и осталась она с двумя сыновьями от него и с фамилией графской. Ну конечно, кое-какое золотишко у нее было. Но в хор она больше не ходила, не пела и в табор не вернулась. А жила оседло в своем домике и цыганят растила.
Что сказать? Прошло немного времени, и посватался к ней один красавец-цыган, уважаемый ром, из городских. Согласилась она. Вышла за него замуж, но поставила одно, условие:
«Если, — говорит, — ты меня любишь, — будешь мою фамилию носить!»
Да, братец ты мой, вот такие дела. Ну, согласился он, что делать? И с той поры династия Воронцовых-цыган стала гулять по свету. А тот-то цыган, муж ее, знаменитый был делец, постоялый двор держал, лошадей у него, как у каждого уважающего себя цыгана, было много, больших людей обслуживал. Сыновья выросли, как водится, жизнь не стоит на месте, свои семьи завели, и пошло-поехало…
Вот и я — Воронцов, вроде бы и граф, и цыган обычный. — Хулай засмеялся. — А потом уже и совсем не разобраться стало, кто в какую сторону едет, а кто пешком плетется. Взять, к примеру, сегодняшних городских цыган, особенно молодых. У них только ловэ в голове. А спроси, кто из них историю своего рода знает? Никто и не ответит.
Мне-то еще дед мой рассказывал, что при живом, мол, графе Воронцове предсказала старая цыганка скорое запустение и разорение России. Граф тогда очень расстроился, все не верил, спрашивал старуху:
«Как так, старая, мол, может быть? Такая страна богатая да сильная».
А старуха ему в ответ:
«Все растащат по дворам, а собрать некому будет. Кого побьют, а кто и сам помрет. Из-за того, что меж собой договориться не смогут. Каждый себя бароном считает…»
Барон сделал едва заметный знак рукой, вроде бы желая остановить Хулая, но тот, словно и не заметил этого жеста, продолжал:
— Раньше вожак — это сила была! На него взглянуть и то боялись. Справедливым был, никого зря не обидит, и все цыгане при нем в ладу с цыганским законом жили. А сейчас что же? В городе-то что? Один на рынке торгует, спекулирует то есть, другой в оркестре поет. И — все довольны. Правда, попадаются и белые вороны, кто, кроме ловэ, еще и народом своим интересуется. Песни сохраняет старинные, парамычи[22]. Но таких мало осталось. Один из моих внуков цыганским ансамблем руководит, а называется тот ансамбль — «Цыганский барон». А какой он барон, так, одно название?!
— Это он династию утверждает, — сказал барон.
— Династию? — спросил Хулай, закашлявшись от дыма. — Что он про свою династию знает? Ровным счетом ничего. Да и желания узнать что-нибудь у него тоже нет. Конечно, поет он неплохо, голос есть. И на гитаре замечательно играет, и песни современные пишет, но, так тебе скажу, морэ: это все не цыганское. А старинную песню сегодня, в том виде, в каком она раньше была, когда за нее алмазы и бриллианты дарили, — такой песни цыганской уже не восстановишь. И никаким микрофоном голоса природы не заменить. Да и такта у современных нету, дрыгалка одна. А ведь раньше за песню могли жизнь отдать. Песня вынимала душу из человека, он все забывал: и землю, и небо. Страдал человек в песне. За то цыган и любили… Чувство искреннее было. Недаром говорят, что цыганская песня — душа России.