— Все равно, полковник, пусть как хотят называют нас и смотрят на нас. Мы взялись за оружие, чтобы добиться независимости для нашей страны, и не положим его, пока не совершим своего великого, доблестного подвига. Вот условия, которые я хочу предложить вам.
— Я не хочу идти ни на какие условия бунтовщиков, — сухо отрезал полковник.
— Действуйте как вам будет угодно, полковник, но долг человеколюбия повелевает вам избегнуть, по возможности, пролития крови, и поэтому вы обязаны выслушать, что я вам скажу.
— Ну хорошо, я выслушаю вас и посмотрю, что следует ответить вам. Только покороче.
Ягуар оперся саблей о землю, бросил спокойный проницательный взгляд на стоявший перед ним штаб мексиканского гарнизона и начал громким, твердым голосом, словно отчеканивая каждое слово:
— Я, командир войска, сражающегося за свободу Техаса, предлагаю вам, полковнику войск мексиканской республики, подданными которой мы себя более не признаем, сдать нам асиенду дель-Меските, комендантом которой вы объявляете себя, так как вы заняли ее безо всякого права и основания. Если в течение двадцати четырех часов упомянутая асиенда будет передана нам со всем, что в ней находится: пушками, провиантом, огнестрельным материалом и прочим, — то гарнизон выйдет из нее с воинскими почестями, при звуках труб и бое барабанов. Затем, сложив оружие, он будет волен вернуться в Мексику, поклявшись, что в продолжение одного года и еще одного дня он не будет служить в Техасе против сражающихся за его освобождение войск.
— Вы закончили? — спросил с явным нетерпением полковник.
— Нет еще, — холодно отвечал Ягуар.
— Кончайте же поскорее.
При виде этих двух людей, враждебно бросавших друг на друга гневные взгляды, никто не мог бы подумать, что они любят друг друга и глубоко сокрушаются, что судьба заставила их против воли играть столь трудную для них обоих роль. Но у одного убеждение в святости присяги, а у другого всепоглощающая любовь к родине заглушили все остальные чувства, кроме одного — чувства долга.
Ягуар холодно и спокойно продолжал тем же твердым, решительным голосом:
— Если же, против ожидания, условия мои будут отвергнуты и гарнизон окажет сопротивление, техасские войска осадят крепость и будут стараться как можно скорее ее взять. Когда же, наконец, асиенда будет взята, с нею поступят, как со всяким взятым приступом городом: гарнизон будет лишен оружия и воинских почестей и останется в плену до конца войны.
— Пусть будет так, — с иронией отвечал полковник, — как бы ни были тяжелы последние условия, но мы предпочитаем их первым, и если счастье изменит нам, то мы беспрекословно подчинимся всему, что наложит на нас враг-победитель.
Ягуар чинно наклонил голову и затем спросил:
— Мне остается, значит, только удалиться?
— Еще немного, — живо перебил его полковник. — Вы изложили свои условия, теперь вам, в свою очередь, можно выслушать мои.
— Какие же условия вы можете предложить мне, если отказываетесь сдаться?
— А вот вы сейчас узнаете.
— Я слушаю.
Полковник обвел всех присутствующих решительным взглядом, скрестил на груди руки, отступил немного назад с выражением бесконечного презрения к тем, к кому он хотел обратиться, и начал надменным, небрежным голосом:
— Я, дон Хуан Мелендес де Гонгора, полковник войск мексиканской республики, комендант крепости дель-Меските, видя, что большинство из собравшихся сейчас под нашими стенами инсургентов не более, как бедные, необразованные люди, вовлеченные дурным примером, злонамеренным подстрекательством в смуту, против которой они сами протестуют в глубине души своей; зная, что мексиканское правительство в отеческой заботе об их благосостоянии относилось к ним всегда мягко и справедливо; принимая затем во внимание, что, быть может, многих удерживает страх сурового наказания, которое, как они сами вполне сознают, вполне заслуженно, и они только поэтому остаются в рядах бунтовщиков, — я, пользуясь данными мне полномочиями коменданта неприступной крепости и в качестве командующего отдельной частью мексиканской армии, обещаю им, что если они немедленно же сложат свое оружие и в виде знака искреннего раскаяния предоставят мне вожаков, которые обманно вовлекли их в возмущение, то я обещаю им полное прощение и забвение совершенных ими до сегодня проступков, но только на высказанных мною условиях. Они должны сделать это до захода солнца настоящего дня. После же этого срока они будут считаться закоренелыми бунтовщиками и как с таковыми с ними и будут поступать, то есть их будут ловить и вешать где попало безо всякого суда, лишь только будет доказано участие их в восстании. При этом они будут лишены, как недостойные этого, утешения религии. Что же касается вожаков, то они как изменники будут расстреляны в спину; затем они будут повешены за ноги и останутся в таком положении на съедение хищным птицам и на страх тем, кто не побоялся следовать за ними. Подумайте, следовательно, и раскайтесь, других условий вы от меня не услышите 20. А теперь, господа, — добавил полковник, обращаясь к своим офицерам, — вернемся к себе, нам нечего более делать здесь.
Присутствующие со все возрастающим удивлением слушали эту речь, произнесенную тоном надменного презрения и едкого сарказма. Спутники Ягуара были возмущены ею, а мексиканские офицеры пересмеивались между собой.
Ягуар жестом дал знак замолчать своим капитанам и церемонно поклонился полковнику.