— Никак нет, мы смотрим только патриотические фильмы.
Джеронимо встал, подхватил миску с грибами.
— Сейчас я тебе покажу, что нужно делать с такими вещами.
Трое солдат, Вероника и я смотрели, как Джеронимо тщательно вытряхивает миску в унитаз и пинком опускает рычаг слива.
— Ну что? Это так сложно сделать самому? — вернулся он к решетке. — Обязательно дергать меня? У вас что, другой еды нет?
— Есть жареные грибы.
— Нет.
— Вареные грибы.
— Боже…
— Маринованные грибы…
— Замолчи, иначе меня вырвет! — завопил Джеронимо. — Кроме грибов — что?
— Чай, — подумав, сказал солдат.
— Aparatoso![19] Принеси хотя бы чай.
Солдат уже сделал шаг в сторону, но что-то его остановило, какая-то сложная мысль исказила лицо.
— Грибной чай, — уточнил он.
Джеронимо с ревом отбежал к нарам и забился в уголок. Солдаты ушли. Вероника взяла миску, перемешала содержимое и положила в рот кусочек. Пожевав несколько секунд, взглянула на меня и кивнула:
— Съедобно.
У меня от вида грибов, честно говоря, аппетит пропал совершенно, но я решил поесть из солидарности с Вероникой, потому что поведение Джеронимо становилось все более неприятным:
— Еще бы не съедобно! — проворчал он в стену. — Этой жиробасине лишь бы пожрать. Подыхать скоро, а она все налопаться не может.
Проигнорировав его, мы сели с мисками в дальнем углу камеры.
— Почему ты ему все это спускаешь? — негромко спросил я. Вероника в ответ пожала плечами.
— А что делать? Бить его?
— Нет. Зачем? Можно ведь одними словами заставить его пожалеть о сказанном. У тебя бы это лучше вышло, ведь ты его знаешь, но и я могу прищучить, если хочешь.
— Не хочу. — Она помолчала, пережевывая с отсутствующим видом гриб. — Но спасибо. На самом деле это что-то вроде игры. Он не бьет туда, где больно. Я не старая и не толстая, и прекрасно об этом знаю.
Я вспомнил ее слезы у бронетранспортера и решил ступить на опасную почву:
— Сегодня он, кажется, тебя зацепил какими-то карамельками.
Ложка Вероники замерла между миской и ртом, задрожала.
— Заметил? — шепнула она.
— Заметил ли я, как кто-то рядом испытывает сильную эмоцию? Это что, вопрос?
Она положила ложку и вытерла глаза рукавом комбинезона.
— Когда ему было четыре, отец согласился оставить его в живых, но только на положении арестанта. Джеронимо сидел у себя в комнате. Я носила ему еду. Все то же самое, что ела сама, что ели солдаты. Только один день в неделю меня заменяла одна… женщина. Она таскала ему конфеты. Я злилась, что она его балует, видела, как он ждет воскресенья. А когда настал мой день рождения, меня освободили от строевой… Вообще от всего. И позволили торт, конфеты. Солдаты со мной немного посидели, но им это было скучно. Я собрала конфеты и пошла к Джеронимо. Мне-то все равно, что есть, так приучили. И, знаешь… Когда я вошла, он побежал мне навстречу с большим пакетом. «С днем рождения, сестра! — крикнул, протягивая пакет. — Вот! Это тебе! Конфеты! Они знаешь, какие вкусные?!»
Вероника замолчала, глядя в стену. Я, не шевелясь и не дыша, ждал продолжения.
— Он не ел конфеты, которые приносила та женщина, — донесся до меня шепот. — Откладывал к моему дню рождения. Думал, что конфеты — это такая редкость, которая только раз в неделю бывает, а мне не достается вовсе. Я тогда впервые в жизни солгала. Пила с ним чай и изображала восторг. А свои конфеты подарить так и не решилась.
Моего эмоционального двойника рассказ поверг в ступор. Он и вообразить не мог, что двое детей, пьющих чай с конфетами, могут дать такую пищу.
— Если я дружески положу руку тебе на плечо, ты мне ее снова вывихнешь? — спросил я.
— Сломаю, — вздохнула Вероника.
— Тогда мой эмоциональный двойник делает это в ментальной плоскости.
Вероника усмехнулась.
— Моя внутренняя богиня благодарна. Прости, что назвала душевнобольным ребенком. Случайно вырвалось. Вообще-то я имела в виду Джеронимо, но тут же испугалась, что он обидится, и… вот.
— Да ладно, — махнул я ложкой. — Ты была права. Если в оскорблении нет кусочка правды, оно не работает.
В тишине мы продолжали есть склизкие противные грибы. Вскоре зашевелился Джеронимо. Он распаковал свой рюкзак, кряхтя, вытащил лампу-шарманку и включил свет. Я сверился с внутренними часами. Без десяти восемь.
— Не понимаю, какой смысл шептаться в углу, если не собираешься делать мне племянников? — проворчал он, роясь в недрах рюкзака. — Это какая-то греховная связь младенца с престарелой гетерой.