— Во имя Господа Бога всемогущего, что в благости своей заботится о каждой твари, земной и подземной, я даю вам хлеб ваш насущный! Славьте бога единого! Постучите в его честь!
И триффиды стучали, стучали загадочными отростками. Хлопья падали на листья и впитывались. Каждый благословленный этим касанием триффид вздрагивал и отходил от собравшихся на свободное место. Могучие корни вонзались в землю, и растение замирало. Поникал безвольно ядовитый отросток.
— Обалдеть, — вполголоса произнесла Вероника.
— Ты будешь стрелять? — поинтересовался я.
— Что? А, прости, нет, конечно.
Ствол исчез. Я с трудом набрал воздуху в стиснутую будто стальным обручем грудь и сказал:
— Ты не понимаешь, он ужалил меня…
Я почувствовал, что падаю, но самого падения уже не запомнил. Будто рухнул в океан тьмы. Прохладный такой, освежающий и нежный.
Но даже в черных небесах над черным океаном, волны которого меня баюкали, горели вместо звезд желтые цифры: 19:20:53. Последняя цифра все время менялась. Видимо, раз запустив эти воображаемые часы, я уже никогда от них не отделаюсь. Интересно, папа не будет возражать, если они расположатся прямо под надписью «Who cares?» В конце концов, я ведь имею право вносить коррективы в интерьер.
— Ты заткнешься или нет? — Громом прогремел голос Вероники. — Его триффид ужалил!
Я увидел ее саму — огромное изображение, во все небо. Согнувшись, она тащила… Хм… Наверное, меня. Значит, у меня открыты глаза? Странно.
Что-то говорит Джеронимо. Вероника бросает меня, поднимает пистолет.
— Слушай, братец, вынимай-ка свои гениальные мозги из жопы и делай чудеса! Потому что если он сейчас тут дуба врежет — у меня как раз две пули остается.
Все заслонила страдальческая рожа Джеронимо.
— Николас, — жалобно протянул он. — Эта престарелая грымза не хочет верить, что ты в норме. Я понимаю, что ты только-только получил дозу, но, может, хоть моргнешь, чтобы дать этой бестолочи понять, что умирать не собираешься?
Рядом с ним появилось обеспокоенное лицо Вероники. Не знаю уж, какие страшные ресурсы я задействовал, но, кажется, моргнуть получилось.
— Видишь? — посмотрел Джеронимо на сестру. — Он в порядке, потому что заранее принял антидот.
— Какой еще антидот? — недоумевала Вероника.
— Семечки. Пока ты орала на меня в лаборатории, он вышелушил из Фрэдди почти все семечки и, видимо, большинство сощелкал. А это — единственное противоядие, превращающее яд триффида в какой-то психотропный препарат. Кстати, раз уж его открыл я, имею право наименования. Препарат будет называться — «джероним». — Тут он растопырил пальцы, как новый русский с карикатуры, и, понизив голос, сказал:
— Ты под «джеронимом», Николас. Наслаждайся.
Я сразу поверил его словам, потому что в этот миг ко мне подплыла зеленая собака на красном катамаране. Такое и впрямь увидишь только под «джеронимом».
Рядом с Джеронимо вновь появилась обеспокоенная Вероника.
— Хочешь сказать, он оклемается? Как скоро?
— Точно сказать не могу, но ближайшие полчаса ему нужно концентрироваться на чем-то реальном, чтобы мозг не перепутал, куда оклемываться. Можешь сидеть рядом с ним, держать за руку и шептать на ушко нежности. Или, если тебе неудобно, могу я. Эй, Николас, давай выбирай: если хочешь, чтобы нежности шептала Вероника — моргни сто шестьдесят четыре раза. Если я — два раза. А если хочешь, чтобы Алена показала танец медсестрички — один раз.
Я сделал все, что мог, и даже больше.
— Поверить не могу! — закатила глаза Вероника и тут же исчезла.
— Отличный выбор, дружище! — щелкнул пальцами Джеронимо. — Поверь, шоу того стоит. Ну скажи, неужели наше путешествие так уж плохо? Когда ты в последний раз закидывался наркотой и смотрел стриптиз?
Джеронимо исчез, появилась улыбающаяся Мышонок в белом халате. Наклонилась надо мной, что-то делая сзади. Не то подушку подложила, не то еще что-то — в общем, ракурс поменялся.
Мышонок отступила к двери незнакомой комнаты и, коснувшись выключателя, приглушила свет. Заиграла музыка. Хором с солистом Мышонок пропела:
Потом она расстегнула верхнюю пуговку халата, и танец начался.
Глава 37
Снаружи орали. Это первое, что я понял, когда сознание начало постепенно возвращаться: снаружи немилосердно блажили как минимум человек пять, то хором, то по очереди. Разбирая поначалу отдельные слова, чуть позже — предложения, я более-менее сориентировался в происходящем. Двое — кажется, Седой и Русый — костерили Джеронимо, обещая ему за то, что он сделал, не только химическую кастрацию, но и четвертование, а потом — многократное клонирование и жестокое убийство всех клонов.