Не следует думать, что философы прогрессивной буржуазии руководствовались теми же мотивами, которые вдохновляли капиталистов-предпринимателей. Буржуазная философия (так же как и искусство), поскольку она не становится явной апологетикой капитализма, стремится возвыситься над буржуазной повседневностью. И в известном смысле она действительно возвышается над нею[9].
Таким образом, представления философов, полагавших, что они благодаря своей теоретической деятельности возвышаются над миром, который не вдохновляет их даже тогда, когда они признают его единственно возможным, имеют реальное основание в антагонистическом характере социального прогресса. «Философ, – говорит Маркс, – сам абстрактный образ отчужденного человека – делает себя масштабом отчужденного мира» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 625). Но тот же философ, оставаясь мыслителем господствующего или эксплуатирующего класса, не сознает подлинного источника отчуждения духовного творчества. Напротив, в силу этого отчуждения он воображает себя независимым от тех социальных сил, интересы которых он выражает, зачастую не испытывая к ним никакой личной приверженности. Философия как отчужденное общественное сознание в условиях антагонистического общества «была, – как отмечали Маркс и Энгельс, – только трансцендентным, абстрактным выражением существующего положения вещей» и именно вследствие «своего мнимого отличия от мира должна была вообразить, что она оставила глубоко под собой существующее положение вещей и действительных людей. С другой стороны, так как философия в действительности не отличалась от мира, то она и не могла произнести над ним никакого действительного приговора, не могла приложить к нему никакой реальной силы различения, не могла, значит, практически вмешаться в ход вещей, и в лучшем случае ей приходилось довольствоваться практикой in abstracto» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 43). Это указание Маркса и Энгельса имеет громадное значение для понимания органической связи между созерцательностью, мнимой беспартийностью философии, ее отчужденной формой существования и ее протестом против отчужденных общественных отношений.
Правильная постановка вопроса «что такое философия?» предполагает также уяснение относительного различия между науками и формами общественного сознания, так как философия имеет прямое отношение как к тем, так и к другим.
Науки определяются (и отличаются друг от друга) предметом своего исследования: именно предмет науки обусловливает ее социальную функцию. Что же касается форм общественного сознания, то они определяются (и отличаются друг от друга) исключительно выполняемой ими социальной функцией. «Сознание [das Bewußtsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием [das bewußte Sein], а бытие людей есть реальный процесс их жизни» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 25). Но исследование радикально отличается от осознания бытия, которое существует до всякого исследования и от него не зависит. У нравственности, например, нет предмета исследования, но она определенная форма общественного сознания, выполняющая свою социальную функцию. У этики же имеется предмет исследования.
Общественное сознание, отражая общественное бытие, не есть еще в силу этого познание общественного бытия: для этого необходимо его исследование, которое не всегда имело место и, конечно, не всегда достигало своей цели.
Познание общественного бытия, как и всякое познание, беспредельно. Что же касается общественного сознания, то оно в рамках исторически определенного общественного бытия получает относительно завершенную форму, которая существенно изменяется не вследствие прогрессирующего процесса познания, а прежде всего благодаря коренным социально-экономическим преобразованиям. Разумеется, общественное сознание, став предметом научного исследования, при определенных исторических условиях может превратиться в научно обоснованное общественное сознание, что, однако, не меняет его специфики.
Не следует, конечно, метафизически противополагать друг другу сознание и знание. Осознание общественного бытия содержит в себе и знание о последнем, но это еще не научное знание, поскольку в нем не разграничены объективное содержание и субъективные представления. Ясно также и то, что знание, полученное в результате исследования, также становится содержанием сознания. Но это диалектическое единство сознания и знания не стирает существенного различия между ними.
9
Социальный статус теоретического естествознания в течение длительного времени не столь уж существенно отличался от положения философии. Он радикально изменяется, когда оно вместе с техническими науками становится самой могущественной духовной потенцией технического прогресса. И все же естествоиспытатель-теоретик постоянно ощущает свое отчуждение в мире капиталистического бизнеса. Характерны в этом отношении рассуждения А. Эйнштейна о причинах, которые приводят людей в храм научного творчества. Причины эти, конечно, разнообразны, но одна из главных среди них – «это желание уйти от будничной жизни с ее мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от извечно меняющихся собственных прихотей. Эта причина толкает людей с тонкими душевными струнами от личных переживаний в мир объективного видения и понимания» (