Итак, Гегель далеко не всегда откровенно высказывает свои убеждения в подцензурных произведениях: он иной раз придает своим формулировкам двусмысленный вид (Энгельс указывал в этой связи на тезис о разумности действительного и действительности разумного), зачастую не договаривает своих мыслей, кое-что утаивает. В начале своей научной деятельности, в период Великой французской революции, Гегелю казалось, что «уже наступил час, когда мы можем более свободно пользоваться словом»[27]. Однако надежда оказалась иллюзией, и Гегель, считавший «хитрость мирового разума» основной объективной закономерностью всемирной истории, поступал согласно им же самим сформулированной максиме: разум столь же мощен, сколь и хитер. Истина не должна выступать в обнаженном виде: ее свет слишком слепит глаза.
Все эти особенности гегелевской, тщательно продуманной манеры изложения коренятся, таким образом, не столько в своеобразии личности Гегеля, хотя и оно, конечно, существенно[28], сколько в том, что буржуазный идеолог, для которого единственным источником существования является его служебный пост в феодальной иерархической системе, вынужден частью скрывать, частью маскировать свои действительные воззрения. И дело не только в неискренности, скрытности, «приспособленчестве», но также и в том, что идеологу буржуазной революции не свойственна ясность классового сознания. Гольбах, посвятивший Людовику XVI свою «Этократию», был, наверное, вполне искренен. Этого буржуазного революционера питали иллюзии относительно просвещенного абсолютизма. Мелкобуржуазный революционер-республиканец Ж.-Ж. Руссо полагал, что монархия – наиболее подходящее государственное устройство для большой страны. При этом его воображению, по-видимому, представлялся философ на троне.
Главной иллюзией революционной буржуазной идеологии является представление о естественности, разумности и, если хотите, рентабельности буржуазных социальных преобразований. Буржуазные мыслители XVII – XVIII, а также начала XIX века считали противниками этих преобразований людей невежественных, не сознающих своей выгоды или же людей злонамеренных, сознающих то, что им, морально испорченным субъектам, выгодно. Философы революционной буржуазии стремились убедить, переубедить, перевоспитать своих классовых противников. Это определяло их, если можно так выразиться, идеологическую педагогику, принципы которой предписывали адаптацию буржуазных идей к феодальному миропониманию. Если учесть, что феодалы под влиянием стихийного развития капитализма постепенно начинали хозяйничать по-буржуазному, то станет очевидным, что эта идеологическая педагогика вдохновлялась не только иллюзиями, но и трезвым учетом фактов. Таковы, по-видимому, некоторые важнейшие причины, которые определяли не только текст, но и подтекст произведений Гегеля, то есть и то, что он высказывал, и то, как он высказывал, и, наконец, то, о чем он умышленно умалчивал: ведь еще Кант, проповедовавший строжайший этический ригоризм, доказывал, что в известных случаях умолчание не противоречит нравственности.
Остановимся на «Философии права» Гегеля, то есть на том произведении, анализ которого нередко служит основанием для вывода о реакционности социально-политических воззрений Гегеля. В этом сочинении Гегель, касаясь традиционной со времени античности классификации государственных форм, говорит, что и монархия, и аристократия, и демократия в том виде, в каком они существовали в прошлом, являются односторонними формами государственного устройства, которые «не могут переносить внутри себя принципа свободной субъективности и не соответствуют развитому разуму»[29]. Принцип свободной субъективности, как мы увидим далее, есть не что иное, как умозрительная (и, мы бы сказали, эзотерическая) формулировка буржуазно-демократического понимания гражданских прав личности.
Относительно «феодальной монархии» (гегелевский термин) философ заявляет, что в этом «политическом строе жизнь государства покоится на привилегированных личностях, от каприза которых зависит значительная часть того, что должно быть сделано для сохранения существования государства»[30]. Осуждая феодальную монархию, то есть самодержавие, как систему политического произвола, Гегель противопоставляет ей конституционную монархию, которая рассматривается им как высшая, последняя, в сущности, абсолютная форма государственного устройства: «Развитие государства в конституционную монархию есть дело нового мира, в котором субстанциальная идея приобрела бесконечную форму»[31]. Гегель, таким образом, возвеличивает ближайшую цель буржуазии. Это явно противоречит гегелевской диалектике. Но противоречит ли это интересам буржуазии?
27
28
Уже будучи профессором Берлинского университета, Гегель пишет Нитхаммеру: «Я, с одной стороны, боязливый человек, а с другой – люблю покой, и мне совсем не доставляет удовольствия наблюдать из года в год, как надвигается гроза…» (Briefe von und an Hegel, Bd. 2. Hamburg, 1953, S. 272).