Этот «некритический позитивизм» (употребляя выражение Маркса) гегелевской философии непосредственно сказался на отношении Гегеля к прусскому государству. Последнее рассматривается как наиболее адекватное воплощение протестантской реформации, которую Гегель в известной мере противопоставлял Великой французской революции. «Это государство, – писал Гегель, – должно было возникнуть вместе с протестантизмом: это – Пруссия, которая, выступив в конце XVII века, нашла в лице Фридриха Великого такое лицо, которое, если и не основало, то усилило и упрочило ее… Он выступил как герой протестантизма не только лично, как Густав Адольф, но как король государства… Но Фридрих Великий не только сделал Пруссию как протестантскую державу одной из великих держав Европы, но он был и королем-философом…»[41].
Следует, конечно, иметь в виду, что Гегель видел в лютеранской реформации не только борьбу новой религии против католицизма, но и борьбу становящихся буржуазных общественных отношений против господствующих феодальных. Его оценка роли Пруссии, по-видимому, учитывала тот факт, что уже во втором десятилетии XIX века Пруссия стала сильнейшим (не только в военном, но и в экономическом отношении) германским государством, и это в значительной мере предопределило ее роль в воссоединении Германии. Но так или иначе Гегель снисходительно относился к реакционным чертам прусского государства и явно идеализировал его роль в истории Германии.
Таким образом, субъективное умонастроение Гегеля, так же как и переход на должность профессора Берлинского университета, оказывалось в явном противоречии с объективным содержанием его социально-политического учения. Суть этого противоречия раскрывает В.И. Ленин: «Хотя сам Гегель был поклонником самодержавного прусского государства, на службе которого он состоял в качестве профессора Берлинского университета, – учение Гегеля было революционным»[42]. Мы видим, что Ленин самым решительным образом разграничивает и даже противопоставляет друг другу субъективную настроенность мыслителя и действительную социальную направленность его философии, значение которой в идеологической борьбе независимо от сознания мыслителя. Это реальное, революционное, согласно ленинской оценке, содержание философии Гегеля осознавали его левые последователи, которые сделали из его учения революционные и атеистические выводы. Такого рода выводы были, как правило, чужды Гегелю, и, если бы ему пришлось дожить до появления младогегельянцев, он, конечно, выступил бы против их воззрений. И тем не менее выводы младогегельянцев не были навязаны извне Гегелю с целью прикрыться его авторитетом: они действительно вытекали из его учения, в особенности из диалектики, поскольку ей не изменяли. Как это ни парадоксально, но действительный смысл учения Гегеля во многом был неясен ему самому: он выявлялся исторически.
В чем же, согласно В.И. Ленину, заключается революционность гегелевской философии? Ленин пишет: «Вера Гегеля в человеческий разум и его права и основное положение гегелевской философии, что в мире происходит постоянный процесс изменения и развития, приводили тех учеников берлинского философа, которые не хотели мириться с действительностью, к мысли, что и борьба с действительностью, борьба с существующей неправдой и царящим злом коренится в мировом законе вечного развития. Если все развивается, если одни учреждения сменяются другими, почему же вечно будет продолжаться самодержавие прусского короля или русского царя, обогащение ничтожного меньшинства за счет огромного большинства, господство буржуазии над народом?»[43].
Нет необходимости доказывать, что Гегель был чужд такого рода радикальным выводам, но у этих выводов есть своя объективная логика: они с необходимостью вытекают из диалектического анализа общественно-исторического процесса. Между тем Гегель нередко черпал из диалектики консервативные и даже реакционные выводы, однако во всех этих случаях он фактически изменял диалектике. Так, например, Гегель утверждал, что развитие государства даже тогда, когда оно приводит к коренным изменениям, представляет собой «спокойное и незаметное по внешней видимости движение». Приводя это явно противоречащее и диалектике и всему историческому опыту буржуазных революций утверждение, Маркс замечает: «Категория постепенного перехода, во-первых, исторически неверна, и, во-вторых, ничего не объясняет»[44].
Констатацию противоречия между субъективной настроенностью философа и реальной социальной направленностью его учения не следует истолковывать в том смысле, будто бы субъективно Гегель был консерватором (и частью даже реакционером), несмотря на то, что его учение носило революционный характер. Любое противоречие имеет свою меру, границы своего актуального существования: игнорирование этой истины было бы уступкой иррационалистическому истолкованию диалектики в духе алогизма.