Все эти вопросы (и связанный с ними гносеологический скептицизм) возникли отнюдь не вследствие революции в естествознании. Мах и Авенариус выступили с этими идеями еще до возникновения кризисной ситуации в естествознании: они возрождали берклиански-юмистскую традицию. Мах, правда, подвергал критике ньютонианскую концепцию абсолютного времени и абсолютного пространства. И это, конечно, не было предвосхищением революции в естествознании, которую вызвали открытия качественно новых физических явлений. Но именно в связи с методологическим кризисом физики гносеологические вопросы, обсуждавшиеся махизмом, приобрели первостепенное значение и притом даже не для философов, а для физиков и естествоиспытателей вообще. При этом возникла и на время утвердилась иллюзия, будто бы эти философские вопросы и связанные с ними допущения являются теперь не продуктами оторванного от конкретных наук спекулятивного философствования, а непосредственными однозначными выводами из экспериментальных данных и теоретических исследований в частных науках. Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что многие естествоиспытатели, которые ранее пренебрежительно относились к философии, вдруг начали философствовать, не останавливаясь перед самыми крайними, порой даже экстравагантными выводами.
Не следует, конечно, односторонне оценивать гносеологический скептицизм, возникший на почве критического пересмотра некоторых понятий классической механики, а затем распространившийся на общенаучные понятия и философские категории, в том числе и такие, которые непосредственно характеризуют познавательный процесс, как, например, отражение, ощущение, представление. В этом скептицизме был и положительный момент: отказ от бездумного, некритического отношения к понятиям, содержание которых сложилось в значительной мере стихийно на почве повседневного опыта, требование их теоретического оправдания, обоснования. Метафизическому материализму, которого стихийно придерживались естествоиспытатели, было присуще, как отмечал В.И. Ленин, «непонимание относительности всех научных теорий, незнание диалектики, преувеличение механической точки зрения…»[69]. Такое понимание природы научного знания стало уже несовместимым с новыми научными данными. Сторонники «физического» идеализма отказались от этого устаревшего воззрения, но отбросили вместе с ним и материалистическое понимание внешнего мира и его отражения в познании. Критикуя традиционный метафизический подход (абсолютизация стационарных состояний), они заменяли его новым, релятивистски-метафизическим подходом, абсолютизирующим нестационарные состояния. В.И. Ленин писал по этому поводу: «Настаивая на приблизительном, относительном характере наших знаний, они скатывались к отрицанию независимого от познания объекта, приблизительно верно, относительно правильно отражаемого этим познанием»[70].
Как ответил В.И. Ленин на гносеологические вопросы, поставленные методологическим кризисом физики конца XIX века? Он не ограничился, подобно Г.В. Плеханову, историко-философским исследованием вопроса, из которого следовал вывод, что махизм возрождает берклианство и юмизм. В.И. Ленин вскрыл отношение махистской «психологии познания» к новейшим открытиям физики, дал диалектико-материалистическое гносеологическое истолкование и развил те категории, которые третировались релятивистами как не выдержавшие испытания временем, исследовал отношение материалистической диалектики к релятивизму.
Метафизическая интерпретация причинности не проводила разграничения между объективной связью явлений природы и общества, рассматриваемой как причинно-следственное отношение, и ее познанием, категориальным отражением. Представление об относительности категориального воспроизведения причинно-следственных связей фактически не существовало для метафизических материалистов, поскольку они никогда не ставили вопроса об ограниченности, неполноте категории причинности. Не следует думать, что критический гносеологический анализ причинности, как и других категорий, стал возможен лишь благодаря открытиям естествознания конца XIX века. Такой анализ имел место и в трудах Маркса и Энгельса. Энгельс писал: «…Причина и следствие суть представления, которые имеют значение, как таковые, только в применении к данному отдельному случаю; но как только мы будем рассматривать этот отдельный случай в его общей связи со всем мировым целым, эти представления сходятся и переплетаются в представлении универсального взаимодействия…»[71]. Таким образом, основой этого критического гносеологического анализа категорий является диалектическое понимание познания. Релятивизм же, напротив, подчеркивал субъективный момент наших представлений о причинности, отбрасывая вопрос об отражении в них объективной действительности, о присущем этим представлениям объективном содержании. В противовес этим противоположным, но равно метафизическим воззрениям В.И. Ленин разъяснял, что «человеческое понятие причины и следствия всегда несколько упрощает объективную связь явлений природы, лишь приблизительно отражая ее, искусственно изолируя те или иные стороны одного единого мирового процесса»[72].