Итак, непосредственным выражением противопоставления философствования нефилософскому исследованию были философские системы. Декарт пытался дедуцировать всю систему возможного философского знания из cogito. Спиноза строил свою систему more geometrico. Кант правильно показал, что cogito не является беспредпосылочным основоположением, так как оно имплицитно предполагает «сознание существования других предметов вне меня»[133]. Аксиоматическому методу Спинозы Кант противопоставил обоснованный им тезис: аксиомы и дефиниции в математическом смысле слова невозможны в философии. И все же Кант предпринял попытку создания системы чистого разума как системы завершенного, абсолютного знания. Разделяя иллюзии своих предшественников, он писал о своей философии: «Я надеюсь, что система навсегда сохранит свою неизменность»[134].
Фихте, отбросив кантовский дуализм, вернулся к cogito, которое он, однако, рассматривал не просто как аксиому, а как действие (Tathandlung), посредством которого Я полагает самое себя и объект своей деятельности – не-Я. Поэтому и дедукция основных категорий системы рассматривалась Фихте как творческая деятельность абсолютного Я, его саморазвитие.
Подобно Канту, Фихте полагал, что его система полностью исчерпывает предмет философского исследования, то есть представляет собой систему всех возможных философских истин. Эту же иллюзию разделял и Шеллинг, разумеется, лишь относительно своей собственной системы. Абсолютная автономия составляет, согласно Шеллингу, атрибутивную характеристику истинной философской системы, которая, как говорит философ, «сама за себя отвечает и в себе согласуется»[135].
Гегелю принадлежит гениальная попытка по-новому, исходя из диалектической концепции развития и соответствующего ей понятия философской системы, построить систему философского знания. При этом он исходил из правильной мысли, что преходящими в философских учениях прошлого оказались именно системы, строившиеся путем абсолютизации принципов, истинных лишь в известных границах, за которыми они подлежат диалектическому отрицанию. Философия есть сознание исторически определенной эпохи, которая является ступенью саморазвития «абсолютного духа». Философские принципы, освобожденные от их исторической ограниченности, сохраняют определенное значение и для последующего развития философии. Поэтому отрицание предшествующей ступени философского развития (следует, конечно, не упускать из виду, что речь идет преимущественно о развитии идеализма) есть вместе с тем усвоение достигнутого ею и движение к новой, более высокой ступени философского познания. Истина есть процесс, то есть развивающееся знание, которое восходит от одного определения к другому, более конкретному, образуя тем самым развивающуюся систему категориальных определений. Гегель писал: «Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее»[136]. Мы видим, что Гегель подходит к новому понятию философской системы; он отрицает те признаки этого понятия, которые считались его предшественниками конституирующими. Гегель пытается также преодолеть представление, согласно которому философская система дедуцируется из исходного основоположения. Система категорий гегелевской «Науки логики» не есть просто результат дедукции или, вернее, дедукция рассматривается как способ воспроизведения объективного процесса развития, которое истолковывается как саморазвитие субстанциального духа, становящегося субстанцией-субъектом. Поэтому конечный результат философской системы есть, по учению Гегеля, ее начало, которое, однако, прошло весь путь своего развития, развертывания, осуществления. Отсюда следует, что все предшествующие философские учения должны быть оцениваемы как моменты исторически складывающейся системы истинной философии. «Философия, – утверждал Гегель, – есть, таким образом, развивающаяся система, и такова также история философии»[137]. Это понимание философии (и истории философии) как развивающейся системы – выдающийся вклад Гегеля в развитие философского знания.
134
135