Разум есть познающее мышление. Говоря более пространно, это – связное, последовательное, доказательное мышление, которое основывается на данных опыта, практики и ранее приобретенных знаниях, разграничивает и обобщает чувственные данные, осуществляет путем логических выводов переход от незнания к знанию, от одного знания к другому, более глубокому, осознает, контролирует, оценивает свои действия и результаты, преодолевает заблуждения, которые неизбежны в силу хотя бы того, что всякое знание ограничено по меньшей мере уровнем своего развития.
Энгельс указывает, что разум существует «только как индивидуальное мышление многих миллиардов прошедших, настоящих и будущих людей»[206]. Но в отличие от внешних, неповторимых, случайных отличий одного человеческого индивида от другого разум есть такого рода психическая деятельность индивидов, которая интегрируется в процессе их взаимодействия, обогащается, развивается, фиксирует достигнутые ею познавательные результаты, объективируется в создаваемых обществом вещах и институциях, образуя тем самым общее достояние человечества, которое находит свое выражение не только в производстве, науке, искусстве, но и во всем многообразии явлений общественной жизни вообще. Эта качественная характеристика человеческого разума как феномена не только индивидуальной, но и общественной жизни людей, постоянно превосходящего достигнутый им уровень познания и объективации, была, с одной стороны, открыта, а с другой – мистифицирована немецким классическим идеализмом[207].
Демистификация спекулятивно-идеалистической онтологии разума и положительное решение проблемы, поставленной диалектическим идеализмом, – выдающаяся историческая заслуга основоположников марксизма, которые доказали, что «разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу»[208].
Разум, разумное, рациональное представляют собой понятия-синонимы. Попытки принципиально разграничить разум и разумное, разумное и рациональное означают вольное или невольное допущение некоего безличного «бессознательного» разума, «жизненной силы» и т.п. там, где научное исследование открывает лишь объективные закономерности, которые, как известно, независимы от разума. Рационалистический идеализм, собственно, потому и является идеализмом, что он стремится доказать, будто бы разумное, рациональное существует вне и независимо от разумной человеческой деятельности ее объективаций. Такого рода концепция – утонченная, имманентная телеология[209]. Подлинно научное понимание целесообразного в живой природе невозможно без принципиального разграничения рациональности и спонтанной целесообразности, несмотря на то, что в обыденном языке то и другое нередко отождествляются[210]. Между тем даже в сознательной человеческой деятельности целесообразное и разумное (мы коснемся этого ниже) далеко не всегда совпадают. Отказ от разграничения разумного и целесообразного специфическим образом характеризует рационалистический идеализм, последовательное проведение которого приводит к лейбницевской концепции harmonia praestabilitada; согласно этой концепции, законы природы носят целесообразный, разумный и, более того, нравственный характер. И в самом деле, если принять телеологическую точку зрения, то можно лишь восхищаться: как это разумно, что законы природы, во всяком случае, на нашей планете, обеспечивают существование человека, что они даже «служат» ему – вода утоляет жажду, а плоды насыщают. Метафизика X. Вольфа непосредственно засвидетельствовала, к каким бессодержательно «глубокомысленным» заключениям приводит это философское умозрение. Энгельс характеризовал его как концепцию «целесообразности установленных в природе порядков», которая вполне логично умозаключает, что «кошки были созданы для того, чтобы пожирать мышей, мыши, чтобы быть пожираемы кошками, а вся природа, чтобы доказывать мудрость творца»[211].
Гегель и его непосредственные предшественники (от Канта до Шеллинга) поняли несостоятельность вульгарной телеологии. Однако Гегель противопоставил последней… имманентную телеологию – учение о разумности законов природы, о развитии как обнаружении разумного и осуществлении внутренне присущей всему развивающемуся разумной цели. Таким образом, рационалистический идеализм оказался неспособным объяснить феномен целесообразности в живой природе именно потому, что он отождествлял целесообразность с разумностью, рациональностью. Это учение истолковывало естественные условия существования людей как разумные, поскольку они являются условиями целесообразной человеческой деятельности. И хотя идеализм в отличие от механистического материализма правильно указывал на существование целесообразного в живой природе, он мистифицировал этот открытый им феномен, закрывая тем самым путь к его научному пониманию. Между тем действительное исследование целесообразного в рамках биологии раскрывает качественное различие между внутренне присущей организму человека, независимой от его сознания и воли объективной целесообразностью, с одной стороны, и его сознательной, не только целесообразной, но и целеполагающей деятельностью, которая предполагает наличие субъекта рациональной деятельности, – с другой. Разумное без мыслящего субъекта, безлично разумное есть идеалистический миф, несмотря на то, что здесь имеется в виду реальный, в высшей степени существенный, специфически характеризующий сущность живого феномен природы.
207
Молодой Фейербах, разделявший воззрения своего учителя Гегеля, писал в диссертации «Об едином, универсальном, бесконечном разуме», что разум, который присущ каждому отдельному человеческому индивиду, существенно отличается от других его свойств. Каждый человек обладает, например, носом. «Но нос, как
209
Эта точка зрения была систематически развита в натурфилософии Шеллинга, который следующим образом определял сущность природного: «Все качества – ощущения, все тела – созерцания природы, а сама природа со всеми ее ощущениями и созерцаниями – как бы окаменевший интеллект» (
210
Так, в английском языке rational означает не только «разумный», «рациональный», но также и целесообразный. Так же обстоит дело во французском языке. Это отождествление разумного и целесообразного оправдано в той мере, в какой речь идет о человеческой деятельности. Однако русскому и немецкому языкам это отождествление не свойственно.