Видимость там, где она выступает как тотальное отрицание сущности, закона, носит иррациональный характер. Но это совсем не та иррациональность, о которой говорит философский иррационализм. Эта видимость, правда, не непосредственно, а опосредованным образом, отражает сущность; она подчиняется определенным объективным закономерностям и представляет собой специфическую форму взаимодействия между явлениями. Следовательно, диалектико-материалистическое признание объективного существования иррациональной видимости, признание, которое при поверхностном подходе может показаться уступкой философскому иррационализму, означает на деле его последовательное и обоснованное отрицание.
Гениальный анализ иррациональной видимости капиталистических общественных отношений в «Капитале» Маркса является замечательным свидетельством величайшей плодотворности диалектико-материалистической методологии. В теории товарного фетишизма Маркс разъясняет, что в системе капитализма производство вещей и производство товаров оказываются одним и тем же процессом. Продукт труда настолько срастается со своей товарной формой, что она представляется уже не исторически определенным (и преходящим) общественным отношением, а атрибутивной определенностью продукта труда. Эта видимость тождества между продуктом труда и товаром носит, как показывает Маркс, иррациональный характер. Стоимость товара, которая также является исторически определенным социальным отношением, а не природным свойством вещей, становящихся товарами, выступает как естественное мерило труда и продукта труда. Между тем никакой химический анализ не обнаружит в предмете труда его стоимости, ибо последняя, как и любое общественное отношение, не заключает в себе ни грана вещества. Буржуазные экономисты находятся в плену этой видимости, поскольку они определяют товар просто как продукт труда, несмотря на то, что товарное производство лишь в условиях капитализма приобретает форму всеобщности.
Таким образом, предмет труда, как только он становится товаром, превращается, по словам Маркса, в чувственно-сверхчувственную вещь, так как основной формой проявления экономических связей оказываются отношения вещей, товаров, что придает отношениям людей фантастический характер. В докапиталистических формациях, указывает Маркс, труд и его продукты не принимают «отличную от их реального бытия фантастическую форму»[216]. Лишь в обществе, в котором социальная сущность труда осуществляется не посредством производительного общения людей, а путем овеществления и отчуждения, то есть как отношения вещей, в обществе, где измерение трудовых затрат сводится к измерению величины стоимости, последняя выступает не как исторически сложившееся (и отнюдь не вечное) общественное отношение, а как естественное свойство продукта труда. Иными словами, стоимость, историчность которой, разумеется, внешне не проявляется, превращает каждый продукт труда в социальный иероглиф. Поэтому и взаимодействие производителей, обменивающихся продуктами своего труда, представляется им «вещными отношениями лиц и общественными отношениями вещей»[217].
Такова иррациональная видимость капиталистических отношений: выражение их антагонистической сущности. Это не просто нечто лишь представляющееся сознанию, мнимое, кажущееся, преодолеваемое научным исследованием. Последнее лишь разоблачает эту видимость, но, конечно, не уничтожает ее. Эта видимость отнюдь не безобидна: она не только обманывает, оболванивает сознание, но в то же время представляет собой объективное, закономерное выражение господства стихийных сил общественного развития над людьми, господства продукта труда над производителем. Ее наиболее наглядное проявление – «самоочевидная» власть денег.