Несостоятельность субъективистски-агностических рассуждений И. Симона непосредственно обусловлена антидиалектическим противопоставлением науки – исторически развивающегося, рационально организованного общественного производства знаний, – изолированно рассматриваемым исследовательским поискам отдельных индивидов. Между тем в рамках науки осуществляется творческое взаимодействие исследователей, интеграция их усилий и знаний, благодаря которым преодолевается ограниченность каждого отдельного исследователя. Очевидно также и то, что деятельность отдельного исследователя основывается на уже достигнутых наукой результатах, то есть так же синтезирует усилия множества ученых и, значит, не является ни по содержанию, ни по форме только индивидуальным делом. Именно поэтому Энгельс говорил, что мышление, существующее лишь как индивидуальное мышление неисчислимого множества людей, мыслящих отнюдь не суверенно, оказывается суверенным, то есть принципиально способным к познанию любых явлений. Познание, писал Энгельс, суверенно и неограниченно «по своей природе, призванию, возможности, исторической конечной цели; несуверенно и ограниченно по отдельному осуществлению, по данной в то или иное время действительности»[310].
Г. Титце (Швейцария), занимающийся философскими проблемами современной физики, поставил своей задачей доказать принципиальную ограниченность научного познания, которое он характеризует как рассудочное, «аналитически дискурсивное мышление», неспособное возвыситься до интуитивного сущностного созерцания (Wesenschau) и иррационального вживания (Einfühlen), которым-де открыта иная, мета-физическая реальность. Истолковывая мнимую ограниченность науки в духе феноменологии Э. Гуссерля, Титце все же не мог не признать, что физика, несомненно, глубже постигает природные явления (например, сущность света), чем феноменология. «Здесь, – наивно замечает Г. Титце, – рациональное – правильнее, чем созерцание»[311]. Пытаясь найти сферу, в которой рациональное знание якобы должно уступить место иррациональному «пониманию», Титце, следуя давно проторенными путями, апеллирует к религиозному «опыту», к субъективности отдельного человека, которая представляется ему вообще непостижимой научным путем. «Границы рационального, – заявляет он, – переступаемы посредством созерцания и вчувствования… Лишь то и другое позволяют полностью познавать познаваемый мир»[312]. Само собой разумеется, что сведение рационального к логическому принципиально несостоятельно. Чувственная деятельность людей, поскольку она разумна, носит рациональный характер. Несомненно рационально и художественное творчество, которое, конечно, не сводимо к познанию. Отсюда понятно, что эстетическое созерцание и вчувствование, о котором говорит Титце, отнюдь не иррациональны. Противопоставление одних человеческих способностей другим как иррационального рациональному принципиально несостоятельно. Рациональное, как и его отрицание (нерациональное, иррациональное), представляют собой не разные типы человеческой деятельности и ее объективаций, а разные стороны этой деятельности во всех формах ее существования.
О. Зецер (Турция) в докладе «Преодоление научной рациональности и его проблемы», подобно Титце, пытался, опираясь на Э. Гуссерля, доказать, что научная объективность есть всего лишь «философская наивность», которая игнорирует существование субъекта и блокирует его диалог с миром. Трансцендентальная редукция, которая в рамках феноменологии является методом «освобождения» сознания субъекта от всего внешнего путем вынесения его за скобки, интерпретируется в этой связи как преодоление научной, якобы основанной на самозабвении рациональности. «Очищенный» от безличных научных истин человеческий субъект возвращается из сферы отчуждения к самому себе, в свой «жизненный мир», который включает в себя не только внечеловеческие истины, но и человеческие заблуждения, предрассудки, мифы, переживания, короче говоря, все те феномены сознания, без которых невозможна подлинная человеческая жизнь во всем богатстве ее субъективности. Но именно это субъективное, человеческое явно исключается наукой, ориентированной лишь на объективное, истинное, общезначимое, полезное и т.п. «Жизненный мир, – говорил турецкий философ, – не должен быть ни рациональным, ни иррациональным. При этом он должен показывать через себя самое, как имманентно, само по себе совершается становление человеческого ratio и как посредством этого процесса трансцендирует уже первый находящийся в нашем распоряжении смысл жизни и чувственности»[313]. Следует, однако, подчеркнуть, что «жизненный мир» Э. Гуссерля представляет собой феноменологически истолкованный опыт повседневной жизни человека, который, разумеется, не возвышается над противоположностями рационального и нерационального (а также иррационального), а, напротив, складывается, формируется посредством отношения этих противоположностей. Ни рациональное, ни иррациональное не являются чем-то первичным, изначальным, субстанциальным. Все это – выражения многообразной человеческой деятельности и ее объективаций.